Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 74)
— Этакая прорва всего! Не мешало бы нам и о себе подумать. Let’s say three percent, or two.[12] Законный коммерческий процент.
— 17 коробок американских сигарет.
— Пиши «cartons». Американцы говорят «cartons»… А было двадцать. Этот жулик, оказывается, три коробки уже кому-то загнал.
— Заткнись! Так недолго и запутаться.
— 55 пар обуви. Новой. 23 пары — дамской и 32 — мужской.
— Нет, серьезно, давайте запишем на одиннадцать пар меньше. Ведь нам зимой не обойтись без ботинок. That’s clear![13]
— Ах, так вам ботинки нужны! — взревел Цвишенцаль. Он стоял за дверью и слушал, побелев от ярости.
Двое мальчиков застыли на месте, и только Уж рыбкой взвился кверху. Медленно, не сводя глаз с Цвишенцаля, поднялись и остальные.
А тот, описав перед полками хлыстом свистящий круг, крикнул:
— Куда вы девали мой товар, ну-ка!
Петр, чувствуя себя, как человек, которого бросили в воду, не научив плавать, растерянно промямлил:
— Его уже нет здесь.
— А где же он? — Цвишенцаль постучал хлыстом по столу, прямо по списку.
Но кладовщик схватил драгоценную бумагу и, бережно разгладив, спрятал за спину.
Ответил Цвишенцалю Уж. Он был уже на безопасном расстоянии, но все еще отступал:
— Если вы не перестанете размахивать хлыстом, вы от нас ни слова не добьетесь, — сказал он.
Цвишенцаль побагровел. Это был невысокий худощавый брюнет с свежим, как огурчик, лицом и стройной, несмотря на свои сорок лет, талией. Сдвинув каблуки и напружинив мускулы, ладный и подтянутый, он играл хлыстом, как искусный фехтовальщик рапирой. До прихода к власти нацистов он служил управляющим в ночном кафе, где полногрудые молоденькие сирены-кельнерши выуживали у сластолюбивых клиентов их последние гроши.
Из его жесткого тонкогубого рта вырывалось металлическое рявкание:
— Это грабеж! Кража со взломом!. На каторгу подлецов! Сию же минуту верните мой товар, а не то я передам вас в руки американцев!
Однако при слове «американцы» все вернулось на свое место: составленный мальчиками план автоматически заработал.
Петр сразу почувствовал почву под ногами и сказал:
— Зря вы это говорите. Нам нечего бояться американцев.
— Уж кому-кому, а не нам! — поддержал его Уж и поудобнее облокотился на пустую полку.
Цвишенцаль, видимо, сообразил, что имеет дело не с дураками. Заложив за спину руки с хлыстом, он прошелся взад-вперед и спросил уже другим тоном:
— Вы знаете, куда девался мой товар?
Уж нахально улыбнулся.
— Не извольте беспокоиться. Он в надежном месте.
Петр с этой минуты думал только о том, как бы поскорей улизнуть. Ровно в одиннадцать Иоанн должен был прилепить письмо к воротам американской администрации. На машинах американцы мигом домчатся сюда. А тогда прощай Тайное общество учеников Иисуса! Им надо вырваться отсюда любой ценой. Список, конечно, уже не придется здесь оставлять.
Но и Цвишенцаль кое-что надумал. Он положил хлыст на стол, поочередно посмотрел на трех товарищей и сказал с приветливой, хотя и несколько напряженной улыбкой:
— Верните мне мой товар и берите себе все, что захотите.
Те молчали, как каменные. Лицо Ужа, мгновенно выдававшее его чувства, светилось торжеством.
Дверь в спальню была открыта. В замочной скважине торчал ключ. Петр, насупившись, ходил из угла в угол, словно ему не давало покоя предложение Цвишенцаля.
— Я с удовольствием подарю вам все, что вы захотите. Шоколад… Любую вещь… А кроме того — по паре башмаков.
Но тут Цвишенцаль неожиданно для себя вылетел в дверь и грохнулся об пол в своей спальне. Не успел он подняться, как Петр повернул в замке ключ.
Они бежали по темному шоссе, пристроившись друг другу в затылок, — до монастырского храма, а потом вниз, в подвал.
Здесь все было завалено товарами, товары грудами лежали на полу. У ног изувеченного Христа высилась кипа брюк, наподобие очистительной жертвы. Все говорили наперебой, всеми владело радостное возбуждение.
Перед первой же церковной скамьей кладовщик опустился на колени и, положив на нее список, принялся писать дальше. «138 плиток шоколаду…» По дороге, пока бежали, решили список тоже наклеить на ворота американцев — так, оно, пожалуй, лучше будет. Петр диктовал по черновику. Надо было спешить. Все примолкли. И только литографский ученик Иаков не выдержал. Подошел к коленопреклоненному кладовщику и зашептал ему в затылок:
— Цифры бы надо красными чернилами. Оно поглазастее.
За несколько минут до одиннадцати Уж примчался со списком на условное место. Только в одном окне у американцев горел свет. Кроткий Иоанн сидел на краешке фонтана — сооружения в стиле рококо, — прижавшись к одной из статуй и составляя с ней единое смутное и неразличимое целое. Он осторожно держал в руках письмо, густо смазанное клейстером с оборота, на манер листовки. Обмазывая клейстером уголки списка, он прошептал:
— Часовой будто примерз к воротам.
Часовой стоял у ворот, прислонясь к стене.
В темноте вспыхивал огонек его сигареты. Мальчики, не отрываясь, смотрели на него. Вот он, зажав винтовку между колен, вынул другую сигарету и стал раскуривать.
— Чудно, что американцы курят в наряде, — прошептал Уж. — Подойду скажу, что на углу лежит женщина. Может, она больна или в обмороке…
Беззвучно подошел он к часовому и стал показывать на угол. Часовой отделился от стены и, не слушая, что говорит ему мальчик, потребовал:
— You go home to bed![14]
— I don’t have a bed,[15]- возразил Уж. И он медленно двинулся дальше, все так же указывая на угол и оглядываясь на часового. Тот последовал за мальчиком.
— Where do you live?
— In a cellar.
— It’s eleven o’clock. About time for you.Your father will be worried, if you come home so late at night.
— My fahter is dead.
— Oh!
— He was a member of the International brigade.
— Was he? That’s guite interesting.[16]
Здание тянулось чуть ли не на полквартала. Уж шагал рядом с часовым и рассказывал ему об отце. Дойдя до угла — раза два по дороге они останавливались — он добавил:
— And in his last letter he wrote that the pope is supporting Franco.[17]
Капитан Ралф Либэн, отбыв служебные часы, писал домой письма и только в четверть двенадцатого вышел на улицу. Пройдя несколько шагов, он тут же вернулся обратно: что-то на воротах привлекло его внимание.
Список висел под письмом, занимавшим половину створки. (Уж предлагал начать его обращением «Dear general!»,[18] но никто его не поддержал.) Письмо гласило:
21 июля 1946 г.
Второй год мирной жизни.
Уважаемая американская администрация!
Мы считаем своим священным долгом обратить ваше внимание — потому что этот Цвишенцаль — известная сволочь и обнаглевший спекулянт. Мы сегодня с 8 до 11 забрались к нему на квартиру и обчистили весь его склад.
Мы, заступники справедливости, отдадим эти товары беднейшим из бедных задаром и с бесплатной доставкой. Так как мы сами вюрцбуржцы и у нас еще, кроме того, своя секретная разведка, то нам известно лучше, чем уважаемой американской администрации, кому лопать нечего. Если уважаемая американская администрация сегодня после 11 вечера явится на Химмельспфортенгассе, 28, она уже ничего не найдет на всех восьми полках. Однако то, о чем мы настоящим извещаем уважаемую американскую администрацию, — это самая истинная правда. А чтобы никаких сомнений, мы пошлем уважаемой американской администрации все захваченные у Цвишенцаля американские сигареты. К сожалению, мы не можем выступить без маски, мы — Тайная организация и работаем в глубоком подполье.
От имени учеников Иисуса
Пользуюсь случаем указать, что Цвишенцаль один занимает целый дом из трех комнат, кухни и уборной. Тут определенно пахнет паленым. Ведь тысячи сейчас не знают, где им по вечерам преклонить усталую голову.
Петр.