Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 67)

В дверях появился еще один мальчик. Он молча раскинул руки, как на распятии, и осторожно присел на одну из шатких скамей. Следом вошли еще двое; они принесли шерстяное одеяло и потрепанный комбинезон и, сложив свою ношу на треногий стол, тем же жестом молча раскинули руки и сели. Ровно в шесть часов одиннадцать одетых в лохмотья мальчиков, сдвинув скамьи, уселись в полукруг перед изувеченным Христом, на которого падал свет обеих свечей. Ученики Иисуса были в сборе.

Старшему, сыну трактирщика, минуло четырнадцать лет, младшему — двенадцать. Учеников было только одиннадцать. Сын судебного следователя наотрез отказался назваться Иудой Искариотом. И так как ни Петр, ни Иоанн, ни Варфоломей, ни кто-либо другой не пожелали обменять свои славные имена на имя библейского предателя, мальчик в гневе покинул учредительное собрание учеников. Он не согласен быть предателем! Нет, он не предатель.

Ни звука не проникало снаружи в глубокий подвал. Слабо освещенные лица ребят мерцали в полумраке, как маленькие затуманенные луны. С минуту, пока длилось уставное молчание, их выражение было серьезно, как у детей, с увлеченьем играющих в заветную игру. Но вот четырнадцатилетний Петр торжественно провозгласил:

— Мы, ученики Иисуса, заступники справедливости, берем у богатых, у которых все есть, и отдаем бедным, у которых ничего нет.

Большеголовый Петр с худым, продолговатым лицом, на котором горели яркие голубые глаза, выпрямился и сказал уже другим, деловым тоном:

— Объявляю заседание открытым. Прошу собравшихся доложить о сегодняшних поступлениях и выдачах.

Похожий на девочку, беленький, с темными кудряшками, Иоанн поднял ладошку торчком и сказал:

— Черное с желтыми разводами — под тигра — одеяло взято у мясника Штумпфа. Как я уже вам докладывал, у него их два, а укрывается он одним. Второе у него заместо подстилки. Тоже мне, неженка! Ну, я битый час просидел в засаде, пока он, наконец, встал с дивана и потащился в уборную. Назад я его, конечно, не стал дожидаться, сунул одеяло под мышку и дёру. Оно было еще теплое. Меня он, ясно, не видел. Расписку я, как полагается, оставил на диване. А только, скажу я вам, — заключил он своим нежным детским голосом, — нелегкое это дело вытащить одеяло из под такого жирного борова!

Под общий смех и одобрительный ропот он откинулся на спинку скамьи. Ученик Иоанн мастерски справлялся с такими поручениями, товарищи недаром восхищались им. Сами они, не желая отставать, уже много раз рисковали быть пойманными.

— Синий комбинезон механика — вон он, на столе — я взял из беседки оптика Шайбенкэза, — сказал ученик Андрей, которого все называли «Уж». Тоненький и гибкий, он мог пролезть в любую форточку. — С каких это пор оптику нужен комбинезон? А отдать его предлагаю рыбаку Крейцхюгелю. Так и запишем!

Посыпались возражения. Все наперебой называли кого-нибудь, кому не менее настоятельно требовались брюки.

Ученик Иаков крикнул:

— У нас сорок человек в списке, даже сорок два, и всем нужно дозарезу. С какой же стати отдавать предпочтение рыбаку Крейцхюгелю? Убейте, не понимаю.

— А хотя бы потому, — сказал Уж, — что у него весь зад наружу. У меня, правда, тоже. But I don't care.[2]

Уж подружился с американскими солдатами и любил при случае блеснуть своим знанием английского языка.

Петр внес в умы успокоение, объявив, что вопрос о том, кому отдать комбинезон, будет в истинно демократическом духе решен голосованием.

— А оставил ли многоуважаемый ученик Андрей положенную по уставу расписку?

— Ах, черт! Расписку-то я и забыл!

Петр, наклонясь вперед, сделал собравшимся внушение:

— Чувствую, что кое-кому не мешает лишний раз вправить мозги насчет этого важнейшего условия. Мы обязаны в каждом случае со всей ясностью довести до сведения недоброхотных даятелей, что здесь орудуют не какие-нибудь воры, а заступники справедливости. Оптик Шайбенкэз сегодня же вечером должен получить нашу расписку, чтобы ни на кого не пало подозрение в краже штанов.

— Very well, мистер Шайбенкэз сегодня же вечером получит расписку, and I'll manage[3] не попасться ему на глаза.

Предложение ученика Филиппа отдать черное с желтыми разводами одеяло Иоганне, одинокой девушке, ночующей в сарайчике для коз и не имеющей чем укрыться, было встречено с энтузиазмом и даже не ставилось на голосование.

Родителей Филиппа — Самуила и Эсфирь Фрейденгеймов, убили нацисты. Его семнадцатилетнюю сестру угнали в Варшаву, в публичный дом для немецких солдат. Иоганна, которой присудили одеяло, жила когда-то в одном доме с Фрейденгеймами, и девочки дружили с раннего детства.

Филипп был на редкость красивый мальчик, точно сошедший со страниц старинной библии и перенесенный в двадцатое столетие отрок Давид, камнем из пращи убивающий Голиафа. Все эти годы после гибели родителей Филипп укрывался в деревне у приютивших его крестьян и только после оккупации Вюрцбурга снова объявился в городе. В тайное общество он был принят единогласно по ходатайству Петра, который свою речь по этому поводу закончил следующим патетическим восклицанием:

— Держу пари, даже Папа Римский, если ему рассказать, что пришлось пережить нашему уважаемому другу, отдал бы за него свой голос.

— So what![4] — презрительно фыркнул Уж. Он был невысокого мнения о Папе Римском. Его отец, сражавшийся в Интернациональной бригаде и погибший в боях за Университетский городок в Мадриде, незадолго до смерти писал жене, что Папа продался Франко.

Наверху, в церкви, началась служба. Гудение органа не проникало в подвал. И все же массивные — в три метра толщиной — стены фундамента вибрировали, словно звуки, разбиваясь о камень, превращались в движение. Не слыша звуков, мальчики чувствовали, как они мелкой дрожью отдаются в спине.

Сынишка причетника, ученик Варфоломей, доложил, что кофе и башмаки, предназначенные для вдовы Хонер и часовщика Крумбаха, он сегодня незаметно подбросил им в подвал; обоим адресатам вручены записки. Тяжелый ключ лежал на его худеньких ляжках. Прижав к груди грязную руку, он сказал с волнением:

— Вот, верно, обрадовались. Хотя бы одним глазочком взглянуть.

С минуту все молчали. Каждый из мальчиков, приносивших людям тайные дары, знал за собой эту невинную человеческую слабость — желание в полной мере насладиться радостями дающего. Кроткий Иоанн вздохнул и сказал, выражая общее мнение:

— Кому этого не хочется! Но такие разговоры надо бросить. Насчет этого мы должны быть твердыми, как говорится, выдержать характер. А иначе наше Тайное общество погорит. Ясно?

Последним взял слово, с трудом выпрямившись на тесной скамье, кладовщик, ученик Матфей. У него было лицо на редкость выразительной лепки; выпуклый лоб, резко очерченный нос и тонкие губы делали его похожим на мальчика в знаменитом многофигурном барельефе скульптора Тильмана Рименшнейдера, который тоже уничтожила бомба.

Он отдернул простыни, снабженные шнурами и кольцами, как настоящие занавески. На одной полке лежали стопками поношенные рубашки, носки и всякого рода одежда, вплоть до истрепанного фрака, который в былое время мог бы пригодиться разве что огородному чучелу. На другой стояли в кульках мука, манная крупа, рис и сахар; из каждого кулька торчала записка учеников Иисуса. На самом верху разместились три круга копченой колбасы, целый окорок, два пакета кофе по полкилограмма, кожаная сумка для провизии и пачка американских сигарет. Эти сокровища были взяты со склада некоего спекулянта, орудовавшего на черном рынке: Петр умудрился запереть хозяина в его собственной кухне. Пока товарищи очищали погреб, он прилепил к кухонной двери листок со словами: «Заступники справедливости».

Полку со съестными припасами, мимо которой не прошла бы равнодушно ни одна хозяйка, украшали румяные яблоки. Яблоки лежали во всех отделениях, симметрично отделяя один кулек от другого. Как раз посередине, между двумя кульками, с минуту назад желтел апельсин. Сейчас его уже там не было.

Кладовщик достал с полки все свои четыре списка. В одном значились имена недоброхотных даятелей, в другом — тех, кто еще должен был пополнить их число. Третий — список лиц, уже получивших пожертвование, он положил обратно на полку.

Хотя ученики Иисуса помогали только беднейшим из бедных, перечень тех, кто еще ничего не получил, был обширнее трех остальных, вместе взятых.

— У американского кладовщика тоже, верно, свои заботы, но я охотно поменялся бы с ним, — невесело заявил кладовщик. — С чем у нас особенно плохо, так это с обувкой. У меня на складе ни одной пары не осталось. А в списке все такой народ, что добрая половина сидит дома, когда дождик идет, — выйти не в чем.

Но и сами ученики, заседавшие в своих лохмотьях вокруг изувеченного Христа, были не в лучшем положении — босые, и ноги у всех темно-коричневые, как земля.

Пробежав список будущих деятелей, кладовщик после некоторого раздумья назвал двух человек, у которых, на его взгляд, больше обуви, чем следует.

— Лишнюю надо забрать, что будет только справедливо. Но как забрать? Это не так-то легко. Башмаки в наше время на вес золота. Их прячут, может, даже под замком держат. А потому я спрашиваю: есть желающие взяться за это дело добровольно?

И так как все руки взлетели вверх, он выбрал тех, кто больше годился для столь рискованного предприятия, — это были все тот же тихоня Иоанн, который умел так неслышно проскользнуть в комнату и притаиться, что никто его не замечал, а также мальчик, прозванный Ужом.