Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 66)

Вюрцбург-на-Майне, город, славившийся вином, рыбою и церквами, смешение готики и барокко, где каждое второе здание являло собой неповторимый памятник искусства, город с тысячетрехсотлетней историей, был в двадцать пять минут разрушен. На следующее утро Майн, в зеркале которого еще недавно отражался красивейший город страны, все так же неспешно и величаво катил свои воды среди щебня и пепла — вперед, в бесконечность времени.

Иоганна шла берегом реки. Позади были отчаяние и безнадежность, впереди сияли свежей зеленью ивовые кусты, распускались и наливались соками на солнце, словно ничего не произошло. Здесь, за городом, все было как всегда. По всей долине стлался шелковый ковер, — густо затканные зеленым по зеленому холмистые виноградники, рощи, поля, обсаженные фруктовыми деревьями, да извивалась голубая лента реки, на берегах коей некогда стоял Вюрцбург, ныне искромсанная развалина — памятник нацистского господства.

Мать у Иоганны давно умерла. Отец, учитель черчения в местной гимназии, заядлый гитлеровец, в припадке страха перед неудержимой лавиною американской армии, повесился в чертежной на оконной раме, оставив письмо, в котором он еще раз, напоследок, предавал проклятию свою дочь, лишенную всякого патриотизма. Иоганне минул двадцать один год, и она была одна на белом свете.

У нее были русые волосы, светло-карие глаза с золотыми искорками вокруг зрачков, ее узкое белое лицо и под знойными лучами июльского солнца сохраняло свою нежную белизну. Скупо и выразительно очерченный рот напоминал рисунки Альбрехта Дюрера. Казалось, сама природа предназначила ей передать еще не рожденным поколениям ту степень физического очарования, которая наконец-то была достигнута — после миллиона лет и бесчисленных опытов.

Весь этот год по окончании войны Иоганна, как и все бедняки Вюрцбурга, с утра до вечера носилась в погоне за куском насущного хлеба. Денег у нее не было, а в секретаршах никто не нуждался там, где не существовало не только машинок, но и самого города. Американские же власти не желали зачислить на службу дочь нациста.

Иоганна могла бы предъявить им отцовское проклятие. Может быть, это хоть немного облегчило бы ее участь. Но врожденный такт и своенравное сердце не позволили ей. Такая уж это была натура.

Иоганна выскребла и вычистила заброшенный, ветхий, в три квадратных метра, сарайчик, где когда-то укрывались козы; в этот сарайчик, стоявший в зарослях ивняка на берегу Майна, она перенесла свои скудные пожитки. Потом спустилась к реке, присела у самой воды и устремила взгляд вдаль и ввысь, туда, где над темным хвойным лесом в бездонной синеве плыло розовое облако. Солнце багряным шаром уже склонялось за горизонт.

В вечерней тишине где-то заблеяли овцы, залаяла собака. Сильнее запахло водой. В вышине над рекою неподвижно, как серый камень, повисла цапля, готовая в любую секунду ринуться вниз. Было шесть часов, время, когда рыба поднимается на поверхность.

Не имея настоящего и будущего, Иоганна вся ушла в мысли о прошлом. Картины детства, тесно переплетенные с улочками родного города, тихие летние вечера с их простыми радостями, маленькие горести, когда-то казавшиеся большими, обступили ее, отчетливо зримые, словно все это было только вчера. Неуловимый отсвет улыбки мелькнул в уголках ее губ, ибо этот плотно сжатый рот разучился смеяться.

Она слегка склонила голову набок и прислушалась. В ушах ее отдавался перезвон тридцати вюрцбургских храмов — с детства привыкла она слышать вечерний благовест, и ей не сразу пришло в голову, что звонят колокола несуществующих церквей.

Иоганна встала. С глубоким вздохом вынырнула из глубин детства в трезвое сейчас. Она посмотрела туда, где некогда стоял Вюрцбург. Увидела серые поля развалин и подумала, поникнув головой: как можно оторваться от города, где ты вырос? Ведь он в каждом из нас. Мы часть его. И она упрямо выпятила губы, словно бросая вызов жизни. Вюрцбург — теперь это мы. Только мы.

Она снова опустилась на траву и сидела неподвижно, облокотись на колени, погрузив лицо в чаши рук. Она ничего не видела и ни о чем не думала. Так сидит где-то в большом мире тот, кто утратил родину и кому по тысяче одной причине негде преклонить голову и некуда пойти.

* * *

Вдова Хонер ютилась в подвале разрушенного дома, того самого, где она прожила полвека в полутемной комнате на первом этаже. Нос крючком и острый, завернувшийся кверху подбородок, на котором сидели две бородавки, придавали беззубой старухе сходство с ведьмой из сказки. Даже в этом квартале для бедняков, ныне лежащем в развалинах, фрау Хонер принадлежала к беднейшим из бедных. Она только и питалась, что хлебом да кофе. Кофейник постоянно грелся у нее на плите. Кофе было ее единственным утешением. А теперь она и запах его успела позабыть.

Как-то утром фрау Хонер, собираясь в церковь, накинула на голову платок и направилась к двери, и вдруг в полутьме, на плотно убитом земляном полу, она увидела какой-то сверток. Сердце сразу же сказало ей, что в этом свертке. Фрау Хонер верила во всемогущество Божие. Но на этот раз она не решалась верить, пока воочию не увидела темно-коричневые, отливающие жирным блеском зерна и не запустила в них скрюченные подагрой пальцы. Сверху лежала записка, на которой было что-то нацарапано детскими каракулями.

Напялив на нос заржавленные очки в стальной оправе, фрау Хонер прочла вслух: «Ученики Иисуса».

Она и не заметила, как часовщик Крумбах вышел из внутренних закоулков погреба, где он теперь проживал. На ногах у него были калоши из мешковины, к которым он пришил картонные подметки. В одной руке он держал пару ношеных башмаков, в другой — записку. Крумбах, высокий одутловатый старик семидесяти семи лет, был почти совсем слеп. Он попросил фрау Хонер прочитать ему, что написано в записке.

— Штиблеты эти я нашел сегодня утром перед моей койкой, — пояснил растерявшийся часовщик, — а сверху лежала записка.

Фрау Хонер прочла: «Ученики Иисуса». От волнения у нее подкосились ноги. Стоя на коленях, она рассказала соседу, что с ней случилось. Часовщик помог ей подняться. Оба старика диву давались, откуда могли взяться кофе и штиблеты. Ни у кого в Вюрцбурге не было таких сокровищ. Сам секретарь магистрата Хернле ходил на службу в стоптанных домашних туфлях, а кофе не подавали даже у бургомистра. Наконец после долгих бесплодных гаданий фрау Хонер шепнула:

— А может быть, святые угодники и впрямь прислали нам кофе и штиблеты? Им-то, конечно, видно, какая у нас нужда во всем.

Часовщик с сомнением покачал головой.

— В старину на земле, как известно, бывали чудеса. А нынче чудес не бывает.

Он тут же надел башмаки и, хорошенько наступая пяткой, заметил:

— Штиблет этих мне хватит теперь на весь мой век, а сидят они на ноге как влитые.

По дороге в монастырский храм часовщик рассказал фрау Хонер, что накануне вечером к нему подбежал на улице мальчуган и спросил, какой он носит номер обуви.

— Я сказал сорок второй, и парнишка как неведомо откуда выскочил, так неведомо куда и сгинул.

— Не иначе как мальчонку прислали святые угодники, — предположила фрау Хонер и, вздрогнув, осенила себя крестом. Перекрестился в конце концов и часовщик. А так как они подходили к храму, то прочие верующие ничуть не удивились и отнесли этот благочестивый жест к распятию, висевшему над порталом.

Звонарь монастырской церкви не мог теперь, как раньше, звонить к обедне. С тех пор как бомбой снесло колокольню, церковь молчала. Старики вошли.

Часом позже они сидели перед дымящимся кофейником под забранным решеткою окошком подвала и часовщик говорил:

— Вот мы с вами кофейком балуемся и на мне крепкие штиблеты, но понять ничего невозможно.

Фрау Хонер промолчала в ответ. Она только перекрестилась и подумала: «Зерна чуточку пережарены. Сразу чувствуется».

Часов в шесть вечера двенадцатилетний сынишка причетника, тот, что спросил часовщика Крумбаха, какой номер башмаков он носит, украдкой прошмыгнул на небольшой погост за монастырским храмом. Когда-то здесь хоронили монахов, но уже лет сто как кладбище было заброшено, и отделявшую его от мира высокую ограду оплетал буйный хмель. Лишь несколько покосившихся древних плит из крошащегося, поросшего мохом памятника еще сохранились у самой ограды. Время и непогода стерли все надписи. Выбеленные солнцем косматые травяные бороды устилали забытые могилы. Сюда годами никто не заглядывал.

Сынишка причетника отпер низкую дверь ключом чуть не в килограмм весу, словно меч висевшим у него сбоку на поясе. Две-три летучие мыши, испуганно пролетев у него над головой, шарахнулись к открытой двери. По тридцати истертым ступеням мальчик спустился в монастырский подвал. Из густой темноты потянуло запахом камня, пыли и тления.

Мальчик зажег две восковые свечи, которыми он тайком запасся в отцовской кладовой. Из темноты выступили две полки, завешанные простынями, и всевозможная рухлядь — изломанные церковные скамьи, тяжелый, с центнер весом, стол о трех ногах, изъеденный древоточцем, да головы, ноги и торсы древних статуй святых. В углу стоял исполинский, вырезанный из липового дерева Христос. Белая краска кое-где облупилась, не хватало головы, одной руки, одной ноги, а также и креста. И все же что-то в позе — судорожно вздыбленные линии страдающего тела — показывало, как оно когда-то висело на кресте.