Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 52)

Каждым квадратным метром земли этой старой колонии владели крепкие хозяйские руки, и у каждого колониста был текущий счет в банке. Оптовые торговцы из Буэнос-Айреса посылали сюда свои пароходы и покупали фрукты по хорошей цене.

Стеклянный Глаз и его друзья могли бы получить участки, но только расположенные далеко у самого леса. Эти участки стоили дешевле, потому что перевозка урожая поглощала выручку. Но они ведь и не хотели торговать, они не хотели и текущих счетов, они хотели только работать, чтобы как-нибудь прожить. И чтобы Кордия и Ивира вели хозяйство. Это близнецы делали охотно.

Вот с таким предложением вернулся Стеклянный Глаз к секретарю.

Но секретарь, их признанный руководитель, считавший себя ответственным за здоровье и благо своих друзей, по его совету эмигрировавших в Южную Америку, отверг предложение, ибо в той отдаленной местности поселенцам грозила лихорадка от ядовитых испарений тропического леса.

За последние месяцы все больше и больше людей останавливались перед конторой, на дверях которой висела табличка: «Рабочие не требуются».

Даже колонисты, у которых до сих пор дочиста раскупали урожай ананасов и бананов, начали получать из Буэнос-Айреса короткие сообщения о том, что склады переполнены. Не зная, что делать с невиданным урожаем, они увольняли рабочих.

Экспорт мороженого мяса сократился на шестьдесят процентов. Безработные скапливались в городах, стекаясь туда со всех концов страны.

В парагвайской газете, издающейся на немецком языке, секретарь прочел, что в Северной Америке зарегистрировано пять миллионов безработных. «Значит, их все десять», — подумал он.

Чума мирового экономического кризиса перенеслась через океан в Южную Америку. Трое друзей эмигрировали из страны безработицы в страну, где безработица началась. Секретарь, умевший видеть и соображать, с каждым днем все с большей горечью осознавал роковую связь событий. Он стоял перед длинным загоном, в который через сужающийся проход бесконечной вереницей гнали молодых животных. Они дико ревели от неожиданной боли, вызванной раскаленным докрасна железным клеймом. В воздухе стоял запах горелого мяса, облака дыма стелились по земле, так как было очень жарко.

Трехлетний сынишка управляющего проскакал мимо на своем пони, навострившем от удивления уши, но все же подчиняющемся маленьким ручкам.

Когда секретарь вернулся в дом без потолков — там играл граммофон. Кордия и Ивира танцевали. Их прозрачные, выцветшие коротенькие платьица, казавшиеся при свете электрической лампочки от временной проводки несколько ярче, не прикрывали стройных босых ног.

Круглые лица сестер, несколько широкие у висков, с коротким острым подбородком, сохраняли при танце серьезное выражение. За кавалера они танцевали поочередно, еле касаясь при этом друг друга кончиками пальцев.

Стеклянный Глаз и портной сидели каждый в своем углу на полу, вытянув ноги, удобно откинувшись и скрестив на груди руки, как паши, милостиво взирающие на танцы.

Барашек охранял граммофон. Когда Кордия его заводила, пес поднимался, вилял хвостом, как бы желая помочь ей, и когда она протягивала руки сестре, снова садился. Они танцевали под одну и ту же мелодию, но каждый раз меняя шаг и придумывая новые движения.

С точки зрения Стеклянного Глаза и портного, жизнь должна была быть именно такой. Дни их текли безмятежно, а теплыми ночами они были не одиноки.

На этот раз сестры, не касаясь друг друга, танцевали какой-то староиспанский танец, кружились одна вокруг другой, повернув лица в профиль и изогнувшись так, что резко обозначалась линия груди. Губы их полуоткрылись в улыбке, глаза блестели, — так положено в этом танце. Они танцевали для себя, каждая только для себя, ощущая собственную грацию.

Сестры-близнецы знали всего несколько немецких слов, а их возлюбленные — едва ли три испанских. Но и простого вздоха достаточно, чтобы выразить восхищение. Секретарь ушел из дома, хотя и трехэтажного, но без дверей и полов.

Только к утру, когда все спали, он вернулся, забрался в свой угол и долго беспокойно вертелся и ворочался. Управляющий рассказал ему, что во всех республиках Южной Америки безработица стремительно растет. Потом он продиктовал, а секретарь, всегда готовый помочь, отпечатал на машинке несколько писем, из которых следовало, что поместье послезавтра будет продано с молотка.

— Прежде чем явятся эти палачи, вы и ваши друзья должны уехать отсюда.

Да, секретарю уже за сорок, и жизнь его до сих пор была нелегкой. В зияющих проемах окон третьего этажа высоко-высоко над скорчившимся телом сверкали звезды. Он искоса поглядывал на них, как бы вопрошая: где же на всем белом свете преклонить ему голову?

Утром, когда уже совсем рассвело, мимо проснувшегося секретаря внезапно пробежала с маленькой склянкой в руках Ивира, спеша к своему возлюбленному, тело которого опять свело судорогой. Это состояние длилось у него уже несколько часов. Но Ивира крепко спала рядом. Теперь глаза его закатились, и между широко раскрытыми веками видны были только белки. Руки и ноги уже закоченели.

Бессильные что-либо сделать, стояли рядом Стеклянный Глаз и секретарь, пока Ивира пыталась накапать в рот возлюбленного жидкость из склянки. Зубы его были крепко сжаты, а губы, которые она ему раздвинула, так и остались раздвинутыми.

— Отравление. Виновата во всем старая рана, это она вызвала отравление, — сказал Стеклянный Глаз. — Еще в Гамбурге он жаловался, что рана на колене открылась из-за переутомления.

И тут Кордия, жадно ловившая биение сердца портного, подняла руку, широко растопырив пальцы. Сестра ее тотчас поняла и отвернулась. Портной был мертв.

Они похоронили его. Сестры стояли рядом.

Часом позже они покинули дом без потолков. Они вернулись в Буэнос-Айрес. Пешком. К этому они привыкли.

Бесконечная равнина, два человека, только два теперь, и собака… бесконечная равнина, в которой они затерялись.

V

Они опять поселились в той же каморке под самой крышей портового трактира. Ноги их еще гудели от ходьбы, и в первую ночь им казалось, что они все идут и идут сквозь бесконечность. И Барашек, который, то забегая вперед, то отставая и опять забегая, проделал весь путь дважды, похудел, а лапы его судорожно подергивались.

По безмолвному уговору о портном не говорили. Только однажды совсем случайно пришлось им заговорить об умершем друге. Их окликнули из открытого окна первого этажа какого-то дома, возле которого они остановились, заинтересовавшись сборищем на другой стороне. Тот самый скромный мастер, у которого работал портной, сидел с шитьем на столе у окна.

Беспомощной улыбкой попытался Стеклянный Глаз сдержать подступившую к сердцу боль. Но губы его не слушались.

— Ну, как дела?

Старик, клиентура которого состояла из безработных портовых рабочих, прямого ответа на этот вопрос не дал. Он показал не дошитые еще брюки, лежащие у него на коленях:

— Знаете, кто заказал мне этот костюм? Нет, этого вы не знаете… Его заказал мне я сам… А как поживает ваш друг?

— Он умер.

Жизнь на улицах и в кафе не изменилась. Только тот, кто искал работу, ощущал, каким шатким стал фундамент этой жизни.

Рабочие целых отраслей промышленности бастовали в знак протеста против попыток снизить заработную плату. У тысяч портовых рабочих, внезапно уволенных из-за сокращения экспорта, было много времени, и ничего больше, кроме времени. Оказались на улице и рабочие большого консервного завода, где миллионы говяжьих языков варили и укладывали в банки, чтобы разослать по всему свету. В мире стало значительно меньше людей, на языки которых мог теперь попасть кусок говяжьего языка.

В городе имелось две партии. Одна была за президента республики, другая, большая и непрерывно растущая, — против него, так как он продавал интересы страны американским и английским капиталистам и, подобно министрам и крупным чиновникам, клал миллионы в собственный карман.

То тут, то там стихийно возникали митинги. Хорошо одетые пламенные ораторы держали речи, сопровождаемые одобрительными криками и смехом толпы. Слушатели отлично развлекались, острили и радовались, что назревают какие-то события. Секретарь не понимал ни слова и тем не менее понимал истинные причины волнений в стране лучше, чем все эти пламенные ораторы.

Работы они не нашли. А на случайную работу, получить которую можно было только благодаря счастью и удаче, претендовало теперь слишком много свободных рук. Небольшая сумма, оставшаяся от стофунтовой банкноты, таяла. Продукты подорожали, и за каморку в портовом трактире они платили теперь больше, чем прежде, хотя жили только вдвоем. Тысячи уволенных сельскохозяйственных рабочих стекались в город, и всем нужна была крыша над головой.

Двум немецким безработным были прекрасно знакомы все эти признаки, и явные и малоприметные. В их представлении мир стал совсем маленьким и вполне обозримым, как школьный атлас, ибо везде происходило одно и то же — здесь, и в Европе, и в Соединенных Штатах.

Здесь ораторы еще хорошо одевались, произносили пламенные речи, и в толпе еще шутили, хотя чума уже стояла на пороге. Они думали: достаточно убрать президента, награбившего миллионы, и страна вновь расцветет.

Несколько дней друзья провели за городом у реки, питались фруктами и спали под открытым небом до полудня. Им опять было безразлично, что они делали и сколько спали, все было почти как в то время, когда они покинули родной город и побрели по дороге без цели, куда глаза глядят.