Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 51)
Уже через неделю Стеклянный Глаз опять стал безработным, потому что экспорт в европейские страны застопорился. А портного уволили, потому что клиентура его хозяина состояла почти целиком из уволенных портовых рабочих, которые не могли теперь заказывать себе костюмов.
Когда портному и Стеклянному Глазу посредническая контора предложила работу в крупном поместье в Парагвае, секретарь за двадцать семь пезо продал свою стоянку вкупе с инструментом и клиентами какому-то китайцу, получив даже при этом чистую прибыль в семнадцать пезо. Надпись на табличке теперь гласила: «Китайский чистильщик».
На речном пароходе, который вез трех друзей в Асунсион, тоже была бухта каната. А противоположный берег реки даже в это прозрачное утро нельзя было разглядеть. Стоило взглянуть туда, как им начинало казаться, что они снова на море, такой необозримой ширины была Парана.
В илистой воде плавали какие-то черно-коричневые стволы, и на пологом берегу, мимо которого проплывал пароход, лежало множество таких стволов. Один из матросов, улыбаясь, сказал друзьям, что это не деревья, а аллигаторы.
Река, разлившаяся во время половодья, затопила всю прилегающую местность. Многие дома совсем скрылись под водой, на других виднелись лишь плоские крыши, где валялись трупы захлебнувшихся быков, уже почерневшие, с огромными, раздутыми от жары животами. Время от времени над водой раздавался звук выстрела: это лопалось брюхо какого-нибудь быка.
В реке хозяйничали акулы, высоко в небе парили сафьяново-желтые цапли.
— На прошлой неделе пароход наш простоял здесь с полчаса, и мы видели любопытное происшествие на берегу. — Матрос подсел к друзьям. — Там вон, напротив, остановились две повозки, в каждой по восемь мулов. Погонщики, верно, зашли в пивную. Но и животным захотелось пить. Они потянулись к воде и угодили копытами в реку. Не прошло и секунды, как акулы прокусили им сухожилья, беспомощные животные упали на колени и скатились в воду. Через полчаса, когда погонщики вышли из пивной, на повозках висели лишь остатки упряжи и несколько костей. — Матрос закурил сырую, еще совсем мягкую светло-зеленую гаванну — они были здесь очень дешевы.
— Не желаешь ли искупаться? — спросил секретарь. — Ты же любишь поплавать.
Стеклянный Глаз только приподнял веко и сейчас же опустил его.
Пароход проходил мимо плавучих островов, усыпанных синими водяными гиацинтами. На этих плавучих островах, иногда как бы для собственного удовольствия окружавших пароход, стояли старые деревья. Уже мертвые, эти деревья до самой верхушки были разукрашены ползучими растениями, отливающими розовым цветом, а на ветвях сидели благородные цапли, чистившие свои перышки.
В эти дни на реке подавляющая красота и величие природы и одновременно таящаяся в ней опасность произвели на троих друзей неизгладимое впечатление. Их лица изменились. Глаза запали, и взгляд стал сосредоточеннее.
На этой реке у них было такое чувство, словно они присутствуют при сотворении мира. Ибо казалось, что планета здесь находилась еще в стадии возникновения, в стадии становления, а маленькому человеку было только дозволено наблюдать происходящее.
Пять дней длилась поездка на пароходе. Расходы оплачивал их будущий хозяин. Но, прибыв на место, друзья узнали от управляющего, что могут возвращаться, ибо положение изменилось. Он говорил что-то об экономическом кризисе и сокращении экспорта. При этом он выложил на стол деньги на обратный проезд.
А не могли бы они за те же деньги остаться на несколько недель в поместье? Против этого управляющий ничего не имел и сгреб деньги назад.
Невдалеке от здания конторы стоял недостроенный трехэтажный дом с зияющими дырами вместо окон и дверей, без потолков и полов, но уже покрытый крышей.
Из-за нового повышения европейских пошлин на ввоз мороженого мяса и неожиданной заминки со сбытом строительство нового здания конторы стало излишним. И старое-то наполовину опустело. Управляющий работал в конторе с утра до глубокой ночи, пытаясь спасти то, что ни жесточайшей экономией, ни тщательными расчетами уже было невозможно спасти. Имению грозила продажа с молотка.
Трое друзей поселились в первом этаже, откуда дом просматривался насквозь вплоть до плоской крыши; внутренние стены были уже возведены.
— Таких высоких комнат у нас в Германии нет, у нас только церкви строят такой высоты, — сказал удовлетворенно Стеклянный Глаз, весьма искусно и тщательно жаривший утку, которую он в одно прекрасное утро, когда они брели по пути в Ничто, жарил в своих голодных мечтах.
Портной потянул носом.
— Пахнет она аппетитно. Но нам придется слишком долго ждать, если ты будешь подливать к ней каждый раз по ложечке воды. Надо было с самого начала влить в кастрюлю литр воды, положить кусок жира и, сунув туда утку, накрыть крышкой! И баста! Тогда, ясное дело, она гораздо скорее поспела бы.
Вместо ответа Стеклянный Глаз, чуть повернув голову, коротко и презрительно усмехнулся. Только много позже, когда злость его, вызванная подобной потрясающей глупостью, улеглась, он подошел к двери и крикнул портному, который, расположившись на полу, утюжил влажные после стирки белые костюмы:
— Тогда нам пришлось бы жрать вареную мертвечину!
Он специально ходил к управляющему и рассказал ему длинную историю одной утки в Германии, которую так и не зажарили, «потому что эта ведьма, похожая на мужчину, никак не убиралась от окна. У нее были бородавки и настоящая борода. Так вот она, стало быть…»
— Вам хочется зажарить утку?
Через несколько минут Стеклянный Глаз уже ощипывал и потрошил утку и два часа стоял, обливаясь потом, у огня, полный решимости на деле осуществить то, чем он развлекал себя и голодных друзей на дороге в Нижней Франконии.
Время от времени он заходил в комнату и поглядывал на свой висячий цветочный горшочек — наполненный землей череп с кактусом, на котором распустились розовые цветы. Глазницы черепа были выложены мхом. Таким он нашел этот хрупкий, пролежавший столетия череп в лесных зарослях и подвесил его на проволоке к оконной раме как украшение.
В соседней комнате две девушки-метиски, лет по четырнадцати, накрывали к ужину. Разложив на полу тростниковую циновку, они поставили на нее глиняные тарелки, того же цвета, что и их кожа. Только тарелки были покрыты глазурью, а желтовато-красная, светлая кожа этих гибких южных красавиц отливала матовым блеском. Иссиня-черные волосы свободно падали на плечи, а тонкие в ниточку брови оттеняли их удлиненные темно-серые глаза.
Родители сестер-близнецов погибли два года назад во время наводнения, когда разлилась Парана. С тех пор близнецы жили в поместье, никто не обращал на них внимания, никто не трогал их, они жили здесь почти как в девственном лесу.
Стоя на коленях друг против друга, они совещались, как лучше расставить тарелки. Расположить на полу по кругу пять тарелок, чтобы расстояния между ними были совершенно равные, не так-то просто. То круг вытягивался, то расстояния не были равны.
Когда тарелки встали, наконец, точно по кругу, в центре которого сестры водрузили вазу с гиацинтами, Ивира еще раз смерила расстояния — от края одной тарелки до края другой, семь раз растопыривая тонкие пальцы маленькой ручки.
С интересом следила Кордия, присевшая на пятки, за сестрой. И когда Ивира вытащила из вазы гиацинт и положила его к тарелке портного, который был ее возлюбленным, Кордия положила два цветка рядом с тарелкой Стеклянного Глаза и молниеносно воткнула третий в волосы, как раз над выпуклым детским лбом.
Глаз европейца с трудом различал сестер-близнецов. Ивиру как-то сфотографировали, и она подарила один снимок сестре. Та, показывая всем удачное фото, говорила: «Это я». И все верили ей.
Вначале довольно часто случалось, что Стеклянный Глаз обнимал и целовал Ивиру. Тогда Кордия стала носить всегда одно и то же выцветшее на солнце красное платьице, а Ивира — светло-зеленое. Оба платья были без рукавов и не закрывали голых коленей.
Сестры, пышные девушки небольшого роста, принадлежали к тому типу женщин, которые быстро созревают и так же быстро увядают, в двенадцать лет они уже вполне зрелые, в восемнадцать — старые и ожиревшие. Близнецам было по четырнадцать.
— Таких тонких лодыжек и запястий в Европе не найдешь, — утверждал Стеклянный Глаз.
Правда, воду и мыло они считали чем-то совершенно излишним. Но могли мыться часами, ибо белые возлюбленные почему-то придавали этому большое значение. Они намылили и Барашка, но он не пожелал выносить подобного измывательства. Кордии пришлось его крепко держать.
Однажды с портным приключилось нечто вроде столбняка, и он не мог даже пальцем шевельнуть. Ивира вылечила его с помощью старого индейского народного средства.
Все пятеро жили в доме без полов, меблировка которого состояла из одеял, черепа с кактусом и помятого граммофонного ящика с единственной пластинкой, служившей также подносом для суповой миски. Одна сторона пластинки издавала только шипение и хрип.
Несколько дней назад Стеклянный Глаз съездил в Гогенау посмотреть ка этот город-сад с почти однотипными домиками среди гнущихся от плодов банановых и ананасовых деревьев, высаженных прямыми, как стрелы, рядами. Это была немецкая колония, образцовая райская обитель, хоть сейчас на всемирную выставку.