Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 46)

Каким серым и мрачным вдруг стало все кругом.

— Работы нам, значит, не найти. По всей Германии не найти, — огорченно сказал Стеклянный Глаз.

— А ты в самом деле надеялся…

— Ну, я думал… если нам немножко повезет…

— Это все равно что выиграть сто тысяч, не купив лотерейного билета.

— Так вот, утром после пятой ночи, когда за нами пришли, мы лежали в обмороке. Все, кроме сумасшедшего, — тот хохотал.

— Ты что, оглох? В Берлине требуется каменщик, не старше тридцати лет.

— Ах да, но что же нам делать? — спросил портной, все еще не понимая действительности. Но потом он встряхнулся и огляделся вокруг. — Вкусно было, Барашек? — Собака положила морду ему на колени.

Секретарь, откинувшись, уселся поудобнее, свесил правую руку через спинку стула и сказал:

— Так, стало быть, обстоят дела. — Потом замолчал и он.

Только после длительной паузы — все это время расплывшийся хозяин трактира, который не мог из-за безработицы своих клиентов уплатить процентов по закладной, неподвижно стоял у окна — Стеклянный Глаз поднял голову:

— Вероятно, для людей нашего возраста это более чем рискованно… Но если за морем можно получить работу, нам все-таки стоит попытаться.

Портной поглаживал собаку по голове и смотрел, как глаза ее каждый раз закрывались и опять открывались. При этом он, ни на кого не взглянув, сказал тихо и просто:

— Я согласен.

«Наконец-то», — подумал секретарь, который только этого и ждал, но твердо следовал своему первоначальному решению — не уговаривать товарищей.

Когда же Стеклянный Глаз, размечтавшись, сказал, что за морем они, пожалуй, разбогатеют, секретарь даже несколько охладил их пыл:

— Об этом и не мечтайте! И за морем наверняка хватает бедняков, ничего не получивших от жизни. И за морем наверняка многие погибают. Но все же там должно быть больше возможностей. Здесь вся жизнь будто разграфлена. Мы стоим в графе: должны погибнуть. И тут уж ничем не поможешь… А за морем, наверное, не все так точно, по полочкам разложено.

— Ну, а если даже нам не повезет? Что мы теряем? — спросил Стеклянный Глаз, подкрепляя свою речь жестами и выражением своего единственного глаза. — Здесь нам так или иначе крышка, а там — может, и нет. В этом вся разница.

Секретарь уселся поудобнее и начал:

— Три года назад я как-то два дня выполнял подручную работу в городской больнице. Собирал мочу от больных и носил ее в лабораторию врачу-ассистенту, который делал анализы. Он рассказал мне историю своего отца, препаратора естественно-научного музея в Вене. Однажды ему принесли редчайшую птицу, единственный в Европе экземпляр, чтобы он набил чучело. Таких птиц даже на их родине, в Южной Америке, очень мало. Кроме того, ее ужасно трудно поймать; хотя она и не летает, зато очень быстро бегает и обладает исключительной способностью к мимикрии. Итак, препаратор взял отпуск, оставил жену и детей в Вене и поехал в Южную Америку ловить эту птицу. Не из-за денег или там чего такого! По словам врача, его отец был фанатиком от науки. Через год он написал, что не может вернуться. Хотя птицу он видел много раз, но ему еще не удалось поймать ни одной. Короче говоря, человек этот пробыл за морем двадцать лет. Он поймал несколько таких птиц, но при этом все дальше и дальше углублялся в девственные леса, в дикие места. В конце концов он наткнулся на индейское племя, никогда до того нё видевшее белого. Они сделали его своим вождем. И он целых двадцать лет прожил с ними. У него было все: красивейшие женщины и вообще все… Когда он вернулся в Вену, жена его была уже старухой, а дети взрослыми.

— Ну и что же? — спросил жадно слушавший Стеклянный Глаз. Хозяин трактира тоже прислушался. Портной сидел неподвижно, собака не сводила глаз с секретаря.

— Ну и ничего! Он продолжал набивать чучела. Началась война. Он умер в крайней бедности. Это часто бывало в Вене после войны.

Стеклянный Глаз, как бы заклиная, поднял руки, а портной жестом показал, что желает высказаться.

— Да, да, я наперед знаю, что вы хотите сказать, я сам об этом думал, — быстро заговорил секретарь. — Но произошло все именно так.

Хозяин трактира зашел за стойку, погруженный в размышления о неуплаченных процентах. Барашек еще раз облизал уже совершенно чистую миску.

Стеклянный Глаз не удержался:

— За морем у него было все, а в Вене ничего.

— Только не воображай, пожалуйста, что станешь там вождем индейцев, хотя эта история и показывает, что такие невероятные случаи в виде исключения за морем происходят… Мы будем кельнерами или грузчиками в гавани, чистильщиками ботинок или рабочими на ферме. Или еще кем-нибудь! Быть может, нам повезет и мы найдем хорошую работу, с перспективой.

Главный вопрос решился, наконец, задать портной:

— Но где же мы возьмем денег на дорогу?

Секретарь ответил тотчас, несколько растягивая слова:

— Д-а-а-а, дорогой мой, в этом все дело. Если бы я знал!.. В этом-то вся загвоздка, загадка, так сказать, которую нам надо разгадать… Во всяком случае, у нас теперь есть занятие, мы больше не безработные.

— Мы должны добыть деньги. Все равно как, но мы должны! — с жаром воскликнул Стеклянный Глаз.

Секретарь, как разумный диагностик, который прежде всего исключает все не относящееся к причине болезни, рассуждал последовательно:

— Денег этих мы, конечно, не найдем, и украсть их мы тоже не можем. Ибо, во-первых, красть надо уметь, а во-вторых, это вообще не дело. И уж совсем невероятно, что мы их заработаем. Ведь если мы в Германии могли бы заработать столько денег, то нам незачем было бы куда-то уезжать.

— Что же остается?

— Вот я и не знаю. Я знаю только, что нам этих денег не добыть.

Хозяин за стойкой разразился мрачным смехом. Собака укоризненно залаяла на него.

— Черкните мне открытку, когда прибудете на место, может, и я приеду к вам! — крикнул он им вдогонку из окна.

— Ладно, мы вам напишем, мы вам обязательно напишем. — Лицо Стеклянного Глаза от волнения покрылось лихорадочными красными пятнами.

Ночь они провели в лесу под уступом скалы. А утром отправились дальше, держа курс на Гамбург.

Стеклянный Глаз рассказал им свой сон в эту ночь, но предупредил:

— Не думайте только, что я тешу себя подобной надеждой и наяву… Итак, в совершенном одиночестве я пробирался по девственному лесу и неожиданно на какой-то поляне наткнулся на тысячи диких. У каждого в руках — натянутый лук, и все стрелы направлены на меня. Но стоило мне только вынуть глаз и высоко его поднять, держа большим и указательным пальцем, и опять вставить на место, как они выбрали меня своим богом… И тут я, как ни жаль, проснулся, потому что пошел дождь.

День и ночь их мысли, разговоры и мечты вились вокруг одного и того же. Но и месяц-другой спустя они были не ближе к решению задачи — как добыть денег, чем в тот час, когда покинули трактир. Они испытывали то же, что собака, дрожащая от волнения, когда она не может ухватить чересчур большую поноску и должна от нее отказаться. У них не осталось и надежды. Все-таки они брели по направлению к Гамбургу, где хотели сесть на пароход.

Изредка крестьяне давали им немного поесть, иногда им удавалось украдкой прихватить что-нибудь съестное. Идея Стеклянного Глаза, подобно молнии озарившая его в пивной, — выпрашивать еду для собаки и вылавливать все подходящее для себя, — часто помогала утолять жесточайший голод.

Рюкзаки, два пальто и жилеты давно были проданы, подметки протерты, бороды отросли и свалялись, лица осунулись, а костюмы, мокшие под дождями и высыхавшие на теле, висели грязными затвердевшими тряпками на исхудавших людях, согнувшихся под бременем нужды и безнадежности. Уже не раз испытывали они муки голода, ослабели и валились с ног, ступни их покрылись волдырями.

Чаще всего они брели молча, говорить им было не о чем. Но так как они не переставали бороться, то по глазам можно было прочесть все величие их одиссеи. Встречные, отшатываясь, смотрели им вслед; они не обращали ни на кого внимания и, полные безысходного отчаяния, продолжали идти к Гамбургу.

Только в начале осени, когда созрели плоды — хлеб был уже убран и обмолочен, — им стало немного легче.

Ночи заметно похолодали, и никогда нельзя было знать наперед, найдут ли они удобный ночлег. Поэтому очень часто они ложились ранним вечером, как только подвертывалось подходящее местечко. Как-то раз из-за этого все трое чуть не погибли.

Несколько мальчишек из близлежащего городка, ловившие на жнивье мышей, подожгли одновременно в нескольких местах огромный стог соломы и спрятались в придорожной канаве, чтобы насладиться зрелищем.

Пламя мгновенно охватило стог и разлилось морем огня. И тут-то издалека, где он рыскал в поисках пищи, примчался Барашек. Его лай звучал, как протяжный стон раненого человека. Отпугиваемая жаром, отчаянно лая, собака все прыгала и прыгала на огонь. Наконец, бросившись в пламя, она пробралась к хозяевам. Они уже проснулись от похрустывавшего вокруг них жара и, ругаясь, выскочили из стога.

И тут портной не удержался, чтобы не сказать:

— Теперь все было бы кончено, теперь нам было бы хорошо.

И даже секретарь подумал то же самое. Стеклянный Глаз сказал только:

— Барашек.

Они подошли к пустому саду у какого-то трактира и сели за столик, самый отдаленный от дома. Уже несколько месяцев они не сидели на стульях. Кельнер не показывался. Но это было как раз то, что нужно.