Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 45)
Нечто подобное подумала и экономка большого уединенного поместья. Кроме нее, в доме никого не было, все работали в поле. Она лишь приоткрыла дверь.
Сначала друзья решили, что эта худющая странная женщина просто мужчина в юбке. У нее были настоящие усы и борода, а впалые щеки сплошь покрыты волосатыми бородавками. И голос ее прозвучал басом, когда она грубо крикнула:
— Здесь ничего не продают!
При этом она быстро захлопнула дверь и два раза повернула ключ в замке…
— Продают!.. Продают!.. Кто говорит о покупке? — Секретарь пожал плечами.
Поместье было действительно прекрасным. Не перечесть его богатейших запасов съестного. Стаи кур, уток и гусей кудахтали, крякали и гоготали под древними раскидистыми деревьями. Друзья могли на все это вдоволь насмотреться, никто им не мешал. Им хватило бы одной-единственной уточки. Но из окна за ними наблюдал этот волосатый гермафродит. Без сомнения, рядом с ним есть телефон. И тогда все они сядут за решетку.
Теперь портной понял, что точно расчерченные голубые квадраты, которые он заметил вчера с башни, были большие бетонированные бассейны для форелей.
Они ходили по низкому, в полметра шириной, парапету вокруг главного бассейна, в котором плавали стаи готовых к отправке рыб, покрытых красными точечками.
На ограде лежал сачок с длинной ручкой. Взмах руки — и у них был бы десяток рыб. Но лицо гермафродита маячило теперь за другим окном, откуда хорошо были видны бассейны.
— Пошли! — сказал секретарь с деланным равнодушием.
Они оставили гермафродиту все богатства и голодные побрели вдоль прозрачного ручья — колыбели форелей.
Тропинка вела вверх. Стремительный бег ручья, рождавшегося где-то высоко среди скал и сосен на крутом обрыве, часто сдерживался террасообразными уступами, по которым ручей разливался маленькими озерцами, а потом, пенясь, пробивался дальше между камнями.
— В таких глубоких местах можно найти форель. — Стеклянный Глаз задумчиво посмотрел в воду. Каждую гальку, каждую песчинку можно было различить на дне прозрачного ручья, но форелей видно не было.
— С тем же успехом здесь могла бы стоять хлебная лавка. Почему нет! Места хватит, — сказал секретарь.
И вдруг они увидели, что выше, метрах в двадцати от них, в воздухе серебристо мелькнула рыба. Форель шла вверх по ручью и, преодолевая камни и мели, прыгала высоко в воздухе.
Но когда они подбежали, прозрачная вода опять текла спокойно. Портной, мучимый голодом, грозно взглянул на ручей:
— Там их наверняка тысячи, ясное дело.
— Значит, свежей форели нам сегодня не поесть, — перебил его секретарь и пошел дальше.
Было два часа пополудни. В семь утра они на голодный желудок покинули развалины замка. Земляники уже не было, яблоки и груши еще не созрели, сливы были зеленые. Трое друзей не чувствовали больше своего тела, только какую-то ноющую смутную боль в том месте, где должен быть желудок. Положение становилось угрожающим.
Раз в жизни, во время войны, когда портной был в лазарете, он принимал ванну с сосновым экстрактом, которую ему приготовила влюбленная в него сестра. Такой же крепкий аромат был разлит и в этой сосновой роще, одновременно и прохладной и дышащей летним зноем. Чистый воздух был насыщен сосновым запахом. Но казалось, что дышит только желудок, легких у них не было.
Красота и суровое величие изрезанного расселинами леса не трогали их, сосны как бы насмехались над ними, огромные, заросшие мхом обломки скал, десятками валявшиеся вокруг, с подавляющим однообразием, казалось, повторяли, что все в мире неизменно. Весело плещущий ручей с форелями словно сполоснул желудки друзей.
Секретарь бросил взгляд на собаку, потом искоса на Стеклянный Глаз, — и ни намека на шутку не было в выражении его лица. Стеклянный Глаз хотел было что-то сказать, но только покачал головой.
Молча, один за другим, они быстро поднялись вверх по ручью, надеясь этим путем попасть в деревню, выбрались на плоскогорье и большой дорогой подошли к рабочей окраине маленького городка на Майне. Необходимо было что-то предпринять.
Собака, казалось, все понимала. Им приходится трудно, ох, трудно. Все ее поведение — как она, разделяя их судьбу, бежала следом за ними и время от времени, взглянув на Стеклянный- Глаз, раскрывала, вздыхая, пасть, — отражало душевное состояние ее хозяев. В этот тяжелый час она тактично не показывала им своего счастья, которым была полна.
От голода у секретаря испарились мысли о великой цели; потребность в еде ограничила окружающий его мир и поглотила надежду на Южную Америку. Он думал только о куске хлеба — его желудок думал.
Не сказав никому ни слова, он вошел в первый же дом.
— Мы голодны.
Он даже не поздоровался.
Молодая женщина, жена рабочего, аж рот раскрыла, и удивленное выражение не сошло с ее лица, даже когда она, наконец, произнесла:
— У нас у самих хоть шаром покати. Ни крошечки нет. Муж безработный. Да здесь все кругом безработные. Пособие получать завтра, а в кредит безработным лавочник перестал отпускать… Из наших только немногие работают еще три дня в неделю.
— Кто же в состоянии дать нам хоть кусок хлеба?
— Господи Боже мой! Вот уж не туда попали. Да и в других городах то же… Скорее у крестьян что- нибудь найдется.
— Да, тут нам ничего не найти, — сказал секретарь остальным и тотчас двинулся дальше.
Эти скупые слова и решительность в походке отрезвляюще подействовали на Стеклянный Глаз и портного, надеявшихся, что секретарю опять удастся кого-нибудь объегорить, как накануне крестьянина с редькой.
Они быстро пересекли рабочий квартал: восемьдесят совершенно одинаковых неоштукатуренных кирпичных домов образовали улицу — по одну сторону сорок, по другую — сорок. Казалось, будто огромное рабочее общежитие в километр длиной разрезали вдоль и одну половину поставили против другой.
В последнем доме была лавка старьевщика, которому секретарь, как сказала молодая женщина, мог продать свое пальто. За пальто его друзей даже этот старьевщик ничего бы не дал; у секретаря оно выглядело несколько лучше, потому что весь последний год пролежало в ломбарде.
Он получил три марки. Не прошло и полминуты, как они сидели в трактире. По радио передавали фокстрот.
Портной предложил истратить сегодня только половину денег; но секретарь настаивал, чтобы они хорошенько поели.
— Полторы марки нас не спасут. А свое положение мы должны обдумать на сытый желудок.
Остальные сопротивлялись довольно слабо. Не осталось ни пфеннига. Когда жгучий голод был утолен, секретарь сказал:
— Теперь мы сможем еще продать три наших рюкзака, если за них что-нибудь дадут, и тогда — все. Тогда уж наверняка настанет новая жизнь.
Для Барашка Стеклянный Глаз выпросил у хозяина полную миску отбросов и костей. При этом его молнией озарила прекрасная мысль. Но пока он промолчал.
Все четверо жевали и глотали. Постепенно ощущение, будто у них ничего нет, кроме сжимающегося от боли и судорог желудка, исчезало, и одновременно они снова почувствовали, что у них есть также головы, руки и ноги.
«Внимание, говорит Берлин! В заключение концерта грамзаписи передаем танго «Берлин танцует».
Секретарь выложил три марки на стол и откинулся на спинку стула. Стаканы и тарелки опустели. Невольно вспомнил он муки голода в сосновой роще.
— Мне кажется, физическую боль легче вынести, чем голод.
— Жажда, говорят, мучительнее, — сказал Стеклянный Глаз. — В пустыне, например! Там совсем нет воды! Ничего, кроме песка и жары!
— Ну, а холод?
— Да, сегодняшние наши мучения, ясное дело, только начало голода, так сказать первая степень, — задумчиво проговорил портной. — Однажды на войне я с тремя солдатами пять дней пролежал в воронке, отрезанный от мира. На третий мы уже не чувствовали боли в желудке. Но в голове было черным-черно, и я непрерывно слышал пение, целыми часами. Звуки, горячие и щекочущие, лились по моим жилам, проникая до кончиков пальцев. Я все время хватался за уши, мне казалось, будто их залили горячим гипсом… У одного из нас на следующую ночь начались галлюцинации. Он потом совсем свихнулся, и его отправили в тыл в сумасшедший дом. На четвертый день я целыми часами не ощущал боли, и вообще всякие ощущения на это время исчезали. Мне казалось, что я потерял вес и в полусне летаю. Но в промежутках, да, в промежутках, возвращались муки голода.
— И сильные? — спросил заинтересованный Стеклянный Глаз.
— Это немыслимо описать. Это я просто не в состоянии описать. — Он с сожалением пожал плечами. — Я не могу описать этого… Живот словно вспорот… Можешь представить себе боль, как если бы у тебя, у живого, все вырывали — желудок, кишки, все?.. Один из нас часами жевал свой сапог и в конце концов съел кусок голенища.
И когда Стеклянный Глаз истерично рассмеялся, портной сказал:
— Совсем не смешно, дорогой мой, этого мне в жизни не забыть.
Секретарь сказал сдержанно:
— Ничего себе! Нам все это ещё предстоит.
«Внимание, говорит Берлин! Передаем сообщение биржи труда. Требуются молодая стенографистка и каменщик, не старше тридцати лет… К сведению господ предпринимателей: имеются неквалифицированные, квалифицированные и высококвалифицированные рабочие всех специальностей в любом числе.»
— Ну, разве это не здорово? В Берлине требуется каменщик. В городе с населением в четыре миллиона — один каменщик! Хороши дела, нечего сказать! Пошли в Берлин!