Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 33)

Монашки тут же освободили преступника. Они согрешили. Опустив головы, пристыженные, удалились они в глубь сада, где показалась настоятельница. Обе преклонили перед ней колени.

После свадебного пира все пять друзей отправились к портному Фирнекезу.

— Сегодня опять писали про одну австрийскую труппу, она… ну, как это называется, совершила турне по Южной Америке. Кучу денег заработала. — Оскар, по обыкновению, глядел куда-то вверх.

В тот день и для письмоводителя не существовало ничего невозможного на свете. Выпитое на свадьбе пиво бурлило в нем, пуская пузыри надежды.

— Мы могли бы уже на пароходе выступать… А ты бы собирал деньги.

Теобальд Клеттерер — он, пошатываясь, шел в середине — считал, что Южная Америка, пожалуй, все-таки далековата от его сада. Сад предстал перед ним плоский и зеленый, каким и был; белый домик покачался-покачался, но под конец все же стал на место.

Он хотел привести поговорку «В чужом краю хлеб дешев, да пресен, а дома хоть кисел, да честен», но припомнил только конец, который несколько раз и повторил: «…а дома хоть кисел, да честен». Повиснув на локте у Оскара, он предостерегающе подымал кверху указательный палец.

Отец Ханны шел впереди. Десяток кружек пива был для него сущий пустяк. Он отличался железным здоровьем. Придется времени потрудиться, прежде чем в его черной, как смоль, бороде протянутся серебряные нити.

В приподнятом настроении друзья ввалились в мастерскую Фирнекеза. На стене рядком висели на плечиках четыре фрака.

Господин Фирнекез шил слишком длинной ниткой, ритмически выбрасывая и сгибая руку в локте. В движениях его чувствовалась какая-то торжественная важность. Голова была опущена, и он глядел исподлобья. Глаза налились кровью.

Рядом с ним на двух стульях стоял крохотный гробик и в нем — Карльхен.

Рука отца и белая нитка ходили взад и вперед над лимонно-желтым личиком.

На здоровяка Оскара смерть младенца не могла произвести особого впечатления. Теобальд Клеттерер на все тягостные события отзывался честным молчанием. Пришлось письмоводителю говорить за всех:

— Какая жалость. Отчего это он?

Господин Фирнекез сначала сделал еще стежок. Потом показал большим пальцем на кухонную дверь. И продолжал шить. Сделал еще два стежка и теперь уже головой и налитыми кровью глазами указал на кухню и повторил тот же жест большим пальцем. Смерть сына глубоко его потрясла.

— Кто его знает, может быть, это и к лучшему. Что хорошего увидел бы он в жизни! — сказал письмоводитель.

Это были не пустые слова, он это искренне чувствовал, выстрадал в суровом поединке с жизнью. Но проникнуть в сумрачно-беззвездный мир портного они не могли. Как часто прежде, когда в комнате никого не было и все кругом затихало, склонял он свое обезображенное коростой лицо над бельевой корзиной, позволяя маленьким ручонкам цепляться за его узловатый палец, и приговаривал: «Ах ты тютька, ах ты тютька!» Одно только словечко, бессмысленное словечко, но оно заключало в себе весь мир, все счастье портного Фирнекеза.

Жена приоткрыла дверь. Глаза ее распухли от слез. Черты плоского серого лица окончательно стерлись под ударами судьбы. Она качнула бессильно свисавшей рукой, хотела что-то сказать, но издала только нечленораздельный звук. Дверь закрылась.

Каждый нес свой фрак на сгибе правой руки. Шли молча, шеренгой. Если навстречу попадался прохожий, два фрака, уступая дорогу, отставали, затем снова присоединялись к первой паре. Поверх каждого фрака лежал белый жилет.

— Все дело в том, что фрау Фирнекез понятия не имеет, как ходить за детьми, — прервал тягостное молчание Оскар.

Письмоводитель сперва стыдливо поглядел на три перламутровые пуговицы жилета, который ему предстояло надеть. На одной пуговке змеилась темная жилка.

— Ах, при чем тут она! Ей было за пятьдесят, когда она родила, измученная, истощенная женщина. Такой ребенок, конечно, не жилец на свете… А фраки-то он нам так отдал! Какой молодец! Вот благородный человек!

— В портновской мастерской разверзлась бездна. Ее нам не постигнуть никогда.

— Гм, значит, то есть какая это бездна?

— А я знаю, чем мы могли бы его отблагодарить… Споем завтра на похоронах. Надо же иметь сердце.

Мысль письмоводителя всем принесла облегчение. Друзья были в восторге.

На следующий день четверо мужчин со скорбно-торжественными лицами, во фраках, белых жилетах и высоченных цилиндрах, шагали в один ряд по старому мосту. Теобальд Клеттерер нес венок из белых роз.

Письмоводитель остерегался повернуть голову и не узнавал знакомых. Он только косился в сторону, смущенно вытянув губы дудочкой.

У отца Ханны узкая полоска черного сукна прикрывала только спину. Фрак был ему слишком тесен. Зато фрак Соколиного Глаза был настолько широк, что фалды заходили одна на другую, как полы зимнего пальто, а кистей рук и вовсе не было видно.

Когда они переодевались, письмоводитель предложил им поменяться фраками. Но Соколиный Глаз не поддался на уговоры.

— Я пойду вперед, — сказал Оскар. — Встану где-нибудь поблизости и посмотрю, какое вы производите впечатление. Для вас это будет вроде генеральной репетиции… Так что шагайте бодро, братцы!

Молодой норовистый жеребец мясника Фрица, увидев на старом мосту четыре фрака и четыре высоченных цилиндра, взвился на дыбы от столь непривычного зрелища и уперся передними копытами в парапет моста.

— Что я говорил! — не без злорадства, но по-прежнему не поворачивая головы, прошипел письмоводитель. — Это все ты со своим балахоном… С вами стыда не оберешься.

Полицейский надзиратель поздоровался с ними, не зная, то ли улыбаться, то ли принять подобающую случаю скорбную мину. Мальчишки гадали, идти ли за ними следом, или нет. А когда на площади между собором и церковью св. Августина, где Томас недавно уложил известного бретера, пятилетняя девчушка сделала то, что спокон веков делают все вюрцбургские ребятишки при виде духовного лица, когда она подскочила к облаченному во все черное Соколиному Глазу и, пролепетав: «Благословите, отец», ткнулась головкой в длинный рукав, письмоводитель так и прыснул.

Сдерживаемое бешенство прорвалось истерическим смехом.

Он наотрез отказался петь на похоронах. Стал столбом и ни шагу дальше:

— Нет, господа, не могу, — уверял он, — я там не выдержу. Просто не выдержу. Вот увидите.

Теобальд Клеттерер переложил венок в левую руку и выбросил вперед правую.

— А что же станешь делать ты, когда мы выйдем на подмостки в Оксенфурте? Кто посвятил себя служению искусству, тот должен быть готов на жертвы.

— Искусство? Это, по-твоему, искусство — вырядиться священником, будто на маскараде?

А Соколиный Глаз стоял себе и преспокойно взирал на своих дружков, как смотрел бы на судью и прокурора ни в чем не повинный человек. Он чувствовал себя в новом фраке великолепно. Наконец-то он обрел одеяние, целиком и полностью отвечающее его внутренней сущности. Он был уверен, что споет на кладбище превосходно.

Приятели все еще топтались на главной площади. Ганс Люкс воспользовался случаем, чтобы получше натянуть свой фрак: на манер индийской танцовщицы, он выворачивал локти и запястья и ерзал плечами. Фрак больно впивался и резал под мышками.

По всем признакам начинала собираться толпа. Подручный мясника остановился, опустил тяжелый лоток на мостовую и вопросительно глянул на опередившего его ученика слесаря, стараясь понять, что тут случилось. Проезжавший мимо извозчик придержал свою клячу и долго потом оборачивался. Какой-то юный лоботряс, держа руки в карманах, развинченной походкой направился к артистам.

Несчастный письмоводитель, у которого от волнения все лицо пошло пятнами, заявил, что пойдет на кладбище один, и клялся, что не опоздает. Он отправился туда глухими переулками в надежде собраться с духом.

Покойницкая расположена у самого входа на кладбище. Низкие каменные ступеньки ведут вверх в просторную залу; когда трое друзей вошли, провожающие были уже в сборе. Вся передняя стена покойницкой застеклена, за ней-то и лежат мертвые в гробах. Каждый провожающий может в последний раз, прежде чем заколотят гроб, увидеть дорогие ему черты. Желтые, посиневшие, спокойные и искаженные болью восковые лица.

Ближе всех стоял гроб пожилой женщины, как видно, матери семейства; смерть не могла согнать теплых красок с ее круглого, изрытого морщинами, все еще озабоченного и доброго лица, и лишь облагородила его. Казалось, эту обремененную тяготами, умную, мужественную мать и после смерти гнетет все та же забота: как уплатить за квартиру и вместе с тем накормить семью. Губы вот-вот дрогнут в лукавой и удовлетворенной усмешечке; опять она вывернулась из безвыходного положения с той ловкостью, какая присуща изворотливым матерям семейства, закаленным повседневной борьбой.

— Фирнекез! — выкрикнул служитель. И чета Фирнекезов вошла в стеклянную дверь, тяжело ступая, как колодники, отмерила пять шагов к гробику, стоявшему подле гроба озабоченной матери семейства, и молча уставилась на воскового, лимонно-желтого ангелочка; изваянная смертью головка покоилась на бумажной подушке с зубчатой каймой. В маленькие пальчики была вложена белая астра, кончики лепестков уже подвяли и пожелтели.

Покров с машинной вышивкой сдвинулся в сторону, из-под него выглядывала детская ножка, пять крохотных-крохотных пальчиков с суставчиками и тонюсенькими перламутрово-розовыми ноготками. Все как будто было на месте. Ни одного изъяна в этом чуде из чудес…