Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 32)

Уголовный комиссар указал на царапину, которую господин Молитор, падая, прочертил каблуком по натертому паркету.

— Дверь отворил он сам: когда ему стало плохо, он, видимо, хотел кого-нибудь позвать. Открыть дверь у него еще хватило сил, а потом он кое-как добрался до спальни и, уже падая, ударился виском об эту лапу. Если принять во внимание, что Молитор был глубокий старик и к тому же саженного роста, то смерть от несчастного случая можно считать бесспорно установленной.

Господин Тэкстэкс нагнулся — выступающая вперед подставка была высотой всего сантиметров в двадцать — и провел рукой по львиной лапе.

— Совершенно такая же круглая, как набалдашник плетки у нашего убийцы и грабителя.

Бухгалтерская экспертиза установила излишек в триста двадцать марок против наличия, показанного в книгах, которые велись крайне бестолково.

— Я собирался уехать. Сел даже вчера в поезд. Но ведь мне ничего особенного не грозит, если даже вы на меня донесете! На худой конец вышлют за то, что я проживаю под чужим именем. А что я кокнул старика, это надо еще суметь доказать… пока что.

— Как это понять: «кокнул старика». Убили вы его или нет?

Швейцарец молчал, загадочно улыбаясь.

— Ну-с, на этом дело Молитора будем считать оконченным. — Уголовный комиссар потянулся, словно после завершенной тяжелой работы.

— Это, конечно, очень хорошо. Значит, тэк-с, еще сегодня можно выпустить нашего злодея; рад, весьма рад. Но меня, тэк-с, куда меньше радует, что кровь и волосы Молитора на львиной лапе обнаружили не следственные органы, а какая-то полуслепая старуха служанка. Это тэк-с, тэк-с…

Четверо мужчин покинули дом Молитора.

В «шахте», как и в любой будний день, жизнь шла своим чередом. Ребятишки галдели, младенцы пищали, на дворе стирали белье и кололи дрова, женщины судачили, переговариваясь из окна в окно, а бондарь, мастерская которого помещалась тут же, обстоятельно, не спеша, сбивал новую бочку.

Но гости за свадебным столом сидели одетые по-праздничному; Соколиный Глаз ради торжественного случая снял у соседей еще одну комнату, окна которой тоже выходили в монастырский сад и были увиты столетним плющом.

Светлой, обнадеживающей точкой засиял этот день на фоне тяжелых и долгих лет безнадежной борьбы за кусок хлеба, и каждый видел в нем первую волну прилива, который подымет их на своем гребне.

Даже письмоводитель, у которого уже давно гроша за душой не было, сидел за столом в превосходном настроении. Еще бы, Соколиный Глаз, человек с фарфоровым протезом и сердцем чувствительной девицы, роняющей слезы на листки альбома со стишками, человек, всего несколько недель назад искавший покупателя на свою кровать, чтобы уплатить за квартиру, теперь восседает возле наряженной в белое подвенечное платье и фату восхитительной супруги, милой, как песенка в летний вечер, и к тому же владелицы лавки, которая вполне прокормит двоих.

Раз возможно такое, почему бы волне удачи не подхватить письмоводителя и не вынести ненароком в какую-нибудь адвокатскую контору, прямо за пишущую машинку… О-го-го, не все еще потеряно! Порукой тому это торжество, убранный цветами праздничный стол и довольные лица гостей. Теобальд Клеттерер провозгласил тост, в котором упомянул о явных признаках экономического оздоровления Европы.

Оскар, как ему и подобало, принял на себя обязанности виночерпия. Бочонок с пивом стоял на стуле. И, когда он подставлял кружку, сдувал пену и еще раз-другой слегка приоткрывал кран, чтобы по всем правилам искусства наполнить ее доверху, он как бы предвкушал свое возвращение на привычный пост за стойкой «Аскалонского черного кита».

Письмоводитель бережно поддерживал эту иллюзию: он то и дело степенно протягивал пустую кружку Беномену, совсем как в былое время, когда был завсегдатаем «Кита»: «А ну-ка, плесни еще. Это уже седьмая».

В конце стола, в праздничных костюмчиках сидела неразлучная троица и на первых порах вела себя вполне примерно… Не каждый день бывает свадьба, а жареных гусей и вовсе не бывает.

Когда фрау Клеттерер, сидевшая во главе стола, спросила у ребят, хорош ли гусь, сын письмоводителя, как искушенный гастроном, соединил большой и указательный пальцы и поднял руку на уровень рта:

— Я бы его чуточку, ну самую чуточку, еще подрумянил, — объявил он.

Увидев изысканный жест своего сынка, письмоводитель побагровел. А на его замечание он поспешил опустить кружку, иначе пиво брызнуло бы дугой через стол на сюртук Теобальда Клеттерера.

Широкоплечий карлик с золотыми, в виде лепестков, сережками в ушах, вечно моргавший и уже пятьдесят лет беспрестанно улыбавшийся даже во сне, растянул на коленях гармонь. Долговязый анархист играл на флейте.

Хрупкая и нежная фрау Юлия сидела как юная невеста и то и дело обращала к Соколиному Глазу свое белое тоненькое личико, которое за последние дни удивительно посвежело. Рыжевато-каштановые волосы пламенели из-под фаты.

— Значит, то есть пора за дело, Оскар.

— Завтра же еду в Оксенфурт. — Он подул на пену, дважды повернул кран — два коротких, точных движения — и выпрямился. — Завтра же все устрою. В то воскресенье, может быть, уже дадим первый концерт.

Танцевальный зал в Оксенфурте-на-Майне, где по субботам и воскресеньям иногда выступали заезжие актеры, принадлежал одному виноделу, с которым Оскар был знаком, он в свое время закупал у него молодое вино.

При мысли, что, может быть, уже в следующее воскресенье придется во фраке и в белом жилете выйти на подмостки и петь перед людьми, которые заплатили за это удовольствие наличными, письмоводителю стало жутковато.

— Не обзавестись ли нам и шапокляками? — Соколиный Глаз обвел всех вопросительным взглядом.

— А почему бы и нет! — без энтузиазма отозвался письмоводитель.

Анархист и карлик играли.

— «Орган»! «Орган»! — Все мужчины требовали сыграть «Орган».

Карлик не заставил себя упрашивать.

— Тогда, господа, попрошу всех закрыть глаза, — с улыбкой прошепелявил он.

Все зажмурились.

— Вот вы в церкви.

— В церкви.

— Запах ладана слышите?

— Слышим.

— Обедня кончилась. В церкви тишина. И вот звучит орган.

Гармонь заиграла хорал. Мощная волна звуков поднялась из недр басов, отхлынула, и, словно тая в небесном блаженстве, взмыл под самый купол ангельский хор звонких детских голосов, уступивших место замогильному напеву монахов, в сопровождении зловещих аккордов органа, из которых все явственнее и явственнее выделялась задорная песенка о монашенке, что в глухую ночь пробирается к монаху.

А пока карлик, подмигивая, подмаргивая и шепелявя, тоненьким голоском святоши так живо изображал эти любовные похождения, что фрау Юлия покраснела и не решалась глаз поднять даже на фрау Люкс, которая принимала эту шутку так же безмятежно, как и все в жизни, трое мальчишек спустились из окна спальни по зарослям плюща в монастырский сад, где приметили грядку ранней клубники. Крупные спелые ягоды рдели среди листьев, обрызганных сверкающими каплями недавнего дождя.

Комната Соколиного Глаза помещалась на втором этаже. Один конец длинной бечевки привязали к оконной задвижке, другой — к дужке корзинки для шитья фрау Юлии, после чего корзинка сброшена была на грядку, как удочка.

Работали молча и поспешно. За несколько минут три пары рук наполнили корзинку доверху.

Раздался вопль ужаса, для слов не хватило времени. Двое уже как обезьянки карабкались по плющу. А маленького Люкса, который всегда так углублялся в свое дело, что переставал замечать окружающее, успели схватить две молоденькие монашки. Худенькое тельце извивалось и барахталось, но силы были слишком неравны.

Тут сын письмоводителя, наполовину свесившись из окна, закричал: «А клубника-то! Клубника!», как натаскивают щенка, крича ему «Мышка! Где мышь?» При этом он приспустил корзину с ягодами.

Монашенка подскочила, чтобы схватить корзинку. Но корзинка тотчас взлетела вверх. Мальчик раскачивал ее, как маятник! А монашенка подпрыгивала. Широкий рукав завернулся до плеча. Рука была молодая и белая.

И хотя то были детские глаза, руки она больше не подняла.

Однако хитрость не удалась, вторая монашенка не выпустила свою жертву. Маленький Люкс мужественно боролся, он упирался руками ей в живот, в грудь, в густо покрасневшее лицо и, наконец, повалился на землю.

Объединенными усилиями монашки поволокли барахтающегося загорелого мирянина, который вломился в их сад, как сама жизнь, под красный бук, на скамью подсудимых. Их нежные лица, обрамленные белыми накрахмаленными чепцами, порозовели, глаза сверкали лазурью.

Они лишь недавно постриглись, посвятив себя пречистой деве Марии, но, судя по всему, несколько поторопились отказаться от мирских утех. И той и другой едва исполнилось семнадцать лет.

Мальчики, улегшись животом на подоконник, с напряженным вниманием, как завсегдатаи галерки, следили за разыгравшейся внизу драмой. Хотя обе девы презрели обет не подымать глаз на существо другого пола и со всем пылом отдались борьбе с маленьким мужчиной, укротить его оказалось не так-то легко. Он царапался и брыкался, а когда они спросили, знает ли он, что воровать грешно, даже стал кусаться.

Но тут действие перекинулось в зрительный зал. Сын письмоводителя крикнул с галерки на сцену:

— А то, что вы делаете, не грешно? Уж вам-то и подавно Бог не велит.