Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 11)
Ганс Люкс долгие годы мастерил эту модель в вечерние часы после работы, никак не мог решиться ее продать, а когда нужда заставила, на модель не нашлось покупателя.
Жена подошла к окну и сияющим взором проследила, как легонькая шляпа, паря в лазури ясного солнечного дня, чуть накреняясь, спускалась с четвертого этажа прямо в руки Ганса Люкса.
Из этого окна фрау Люкс видна была вся долина Майна, голубая сверкающая лента реки, еще по-мартовски серые холмы с виноградниками, а также распластавшийся внизу огород Теобальда Клеттерера. Стекла парников нестерпимо блестели на солнце.
Ганс Люкс как бомба ворвался в этот мирный уголок.
— Значит, то есть мне нужен венок. — Он описал руками большой круг. — Но срочно! Сейчас же! И еще вот такую гирлянду! — Правая рука начертала в воздухе волнистую линию, для чего ему даже пришлось немного присесть.
Вокруг шеи садовника висела мочала, он подвязывал розы и только было собрался белить стволы молоденьких слив. На его темно-коричневом от загара лице кожа была совсем еще гладкая, но когда он улыбался, вокруг глаз сбегались морщинки, а улыбался он постоянно.
Наслаждаясь безмятежным, деятельным полднем жизни, Теобальд Клеттерер, быть может, даже чересчур прямо и открыто глядел людям в глаза. Любой подвизающийся в семейных журналах художник, не потрудившись даже взглянуть на профиль, охотно изобразил бы его анфас в широкополой соломенной шляпе, с открытым воротом и взглядом, таким, как стоял он сейчас перед приятелем, и снабдил бы картину надписью: «Садовник».
В юности Клеттерер мечтал быть актером, но впоследствии нашел удовлетворение своей страсти, играя героев в любительских спектаклях. Однако прежним идеалам не изменил — и ходил бритый.
— Твой зять тоже сегодня побывал у меня и взял еловых веток для встречи… Вас ждет, как я понимаю, большая радость! Издалека приезжает дорогая родственница.
— Значит, то есть как это большая радость? Кого ждет? Его? Ну, если он станет соваться в это дело, значит, все пропало.
— Он сказал, что получил телеграмму. Старушка собирается жить у него.
— Быть не может!
Жена садовника, все еще свежая, но несколько раздавшаяся в бедрах женщина, — она была дочь учителя, — вышла замуж за Клеттерера по любви, а также из уважения к искусству, но очень скоро после брака стала образцовой хозяйкой и проявила незаурядную деловую сметку, благоразумно остерегаясь притом касаться возвышенных стремлений своего супруга; присев у соседней грядки, она выдергивала из черной земли редиску и вдруг звонко расхохоталась над предстоящей борьбой за тетушку. Она еще утром из разговора с зятем Люкса догадалась, как развернутся события.
— Кто у нее воспитывался? Я или он? Он и в глаза ее никогда не видал… А я уже купил старушке почти новое плетеное кресло.
— Там сестра, тут — ты! Но только ей принадлежит решение, — словно на сцене произнес Теобальд Клеттерер и принялся за венок.
Салат в парнике, кочешок к кочешку, сиял свежестью этим ярким мартовским утром. На некоторых тщательно разровненных грядках нежными зелеными стрелками пробивались ростки. На других еще лежали семена, и для устрашения воробьев вдоль и поперек была протянута бечевка с трепещущими на ветру полосками бумаги.
Посреди сада, на пригорке, в бурой прошлогодней листве зацветали подснежники и фиалки. Солнце пригревало землю, и кое-где на кустах уже распустились почки. Но по ночам сад сковывали заморозки.
Ханна Люкс — ей не исполнилось и шестнадцати — шла между грядками мартовского сада по узенькой, не более чем в четверть, тропке, достаточно, однако, широкой для уверенной игры ее тонких щиколоток, коротким, четким шагом, словно следуя ритму ей одной лишь слышной музыки. На ней была плотно облегающая красная шерстяная фуфайка с длинными рукавами, в которой ее тоненькие руки казались обособленными от туловища, и очень широкая и тяжелая черная шерстяная юбка, при каждом шаге обвивавшаяся вокруг ног.
Высокая, тоненькая, но округлая шейка уверенно несла узкую в висках голову. Розовая кожа слегка отливала оливковым, а жаркие глаза, опушенные очень длинными, загнутыми кверху ресницами, сулили, что несколько крупный рот вскоре нальется, как спелая вишня.
Ханна и выглядела, и чувствовала, и держалась так, словно все человеческие и житейские тяготы расступаются перед ней, не смеют ее коснуться — случайно заброшенная в этот городок экзотическая принцесса, чья строгая прелесть радовала взгляд и трогала душу каждого.
Она пришла за деньгами на муку и сахар.
— Значит, то есть опять?..
Ханна ничего не ответила, только еще дальше выставила вперед руку, искоса улыбаясь жене садовника, потом тонким и гибким большим пальцем пододвинула монету к серединке ладони, более розовой и светлой, чем тыльная часть руки, и сжала пальцы, кончики которых перекрыли запястье… С секунду она, как видно, размышляла. И вдруг исчезла в доме садовника.
Перескакивая через две ступеньки, она, слегка пригнувшись, взлетела по лестнице и с плетеной корзинкой в руках, тоненькая, причудливая, непринужденная, остановилась на пороге:
— Пойдем со мной!..
Как и все, что надо одолевать головою, Томас Клеттерер играючи сдал экзамен на аттестат зрелости, добросовестно посещал лекции в университете, много читал и экспериментировал в саду. — К девятнадцати годам он незаметно для себя стал сведущим садоводом. На участке плодородной земли, которую он еще удобрил, применив собственный метод, он собирался снимать пять урожаев в год.
На некрашеной сосновой доске, установленной на козлах во всю ширину огромного окна, среди образцов семян
Но порой он не читал, не копался в саду, не ходил на лекции, а только думал о Ханне, бродил по лесам и вдоль берега реки, лежал, закинув руки за голову, на дне лодки, и все думал о ней. По отношению к Ханне у него тоже был собственный метод — чувствовать головой и думать сердцем. Тут все сливалось воедино.
Но сколько он о ней ни думал, слова не шли у него с языка. Он никак не мог выговорить решающего слова. А говорить, как другие или как говорят в романах, не мог и не хотел.
Он мог только глядеть на ее тонкую шейку, по-ребячьи разделенную желобком, или еще сказать ей: «У тебя на кофточке распустилась петля». И это значило: «Я люблю тебя».
Только один-единственный раз, на прошлой неделе, в полдень — они гуляли по пронизанной солнцем серебристой березовой роще — счастье проделало за него весь долгий путь от сердца к губам, но тут Ханна, почувствовав, что он готовится ей сказать, зажала уши ладонями, вихрем помчалась по аллее и скрылась.
Сегодня, после долгих пяти дней, он видел ее впервые.
Ханна сидела боком на краешке стола и болтала правой ногой, касаясь носком циновки. Она вела себя, нельзя сказать, чтоб вовсе уж неумышленно, как десятилетняя девочка, которой никому и в голову не придет сказать «я люблю вас». Ей, должно быть, хотелось, прежде чем возобновить дружбу, сперва окончательно и бесповоротно зачеркнуть пережитое в березовой роще. Она страшилась этого.
А Томас, который давно перерос уже интересы не только сверстников, но и родного города, в своем чувстве к Ханне подчинялся только одному закону, закону бережной нежности. — Вот и сейчас он постарался как можно скорее превратиться в мальчишку, который с соседской девочкой бежит в лавку за сахаром.
«Если бы, одетая в короткое чесучовое платьице с большим цветком на плече, да, да, на плече, она прогуливалась по палубе океанского парохода, с ней бы не сравнилась ни одна девушка», — подумал он и сказал:
— Только пойдем за сахаром к Хейльману!
Лавка Хейльмана находилась далеко в центре города. Ханна была удовлетворена. Его желание как можно дольше побыть с ней, да и самый способ выражать свою любовь нравились ей и не отпугивали ее.
Шаловливо выбросив вперед ноги, за которыми последовал и корпус, она с секунду стояла, балансируя на носках.
— Значит, то есть что ты надумал с нашим, значит, квартетом? — спросил Ганс Люкс, запасшийся и венком и гирляндой для торжественной встречи.
— Ну конечно же ты не откажешься, — ободряюще сказала фрау Клеттерер, всячески желавшая облегчить мужу его вылазку на подмостки, ибо не сомневалась в том, что он ради квартета ни на минуту не забудет своего сада и будет впредь выращивать и продавать столько же кочнов салата, как и раньше.
— Служение искусству и друзьям всегда считал своим я первым долгом. — На сей раз Клеттерер не улыбнулся.
— Я, собственно, потому, что тебе ведь это не нужно.
Влюбленные шли по голой каштановой аллее. На концах ветвей уже набухли коричневые клейкие почки. Два черных дрозда, каждый на макушке своего дерева, свистели поочередно.
Вдруг оба одновременно ринулись с высоты вниз, под ноги влюбленной парочке, но у самой земли круто взмыли кверху и опустились на старом солдатском кладбище, где догнивали кости павших в 1866 году.[1] Под толстым ковром прелой многолетней листвы там водилось множество червей.
Ханна указала на корзину, где лежали ее старые туфли:
— После обеда сходишь за ними к сапожнику.