Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 10)

Сорок пять лет простоял он за стойкой своего винного погребка, день за днем разливал вино по стаканам, ласково и внушительно беседовал с посетителями, одним веским словом улаживая столкновения и споры, чувствуя себя неограниченным владыкой в своем маленьком королевстве; семидесяти лет, всеми уважаемым обеспеченным человеком удалился на покой, а несколько лет спустя, разоренный, подобно миллионам других несчастных своих соотечественников, попал в городскую богадельню.

— Не мог он жить в богадельне, и все тут. Кто-кто, только не он! Ничего удивительного! Такому человеку это зарез. А в его возрасте с начала не начинают, — сказал, побелев как полотно, Оскар Беномен и покосился на мокрые неподвижные штиблеты, словно видел перед собой собственную участь.

По спине у Оскара пробегали мурашки, и весь дальнейший путь он шагал, искусственно напружив мускулы. До самого дома портного Фирнекеза он не проронил ни слова и все время держался на шаг-два впереди остальных.

Слоновая улица начинается внушительной аркой с прилепившимся к ней старым-престарым домом. Дальше уличка все больше суживается, подобно слоновьему хоботу, и на самом узком месте, там, где двое прохожих едва могут разминуться, и жил портной Фирнекез, на редкость смирный человек, который ни в каком клубе не состоял, ни с кем дружбы не водил, никогда не засиживался с приятелями в трактирах, неделями молчал даже с собственной женой, и только когда что-то в нем перебродит, вдруг возьмет да и разразится перед первым встречным какой-нибудь неожиданной сентенцией.

Тридцать лет назад все лицо Фирнекеза, в том числе лоб и припухшие веки, покрылось сыпью, от которой он никогда не лечился, и со временем эта багрово-красная короста стала как бы его обычным цветом лица.

Фирнекез сидел на столе и шил, деловито вдевая и откусывая нитку. Жена принесла ему в треснутой чашке без ручки какие-то бурые помои вместо кофе. Фирнекез посмотрел на помои и вопросительно перевел взгляд на жену.

— Не заваривать же каждый раз свежий. Некогда мне возиться. Совсем с ног сбилась с Карльхеном. За ним нужен уход да уход. — Она сильно шепелявила. Серая кожа лица опускалась складками на огромный зоб. Перекошенная на сторону, всегда слюнявая нижняя губа свешивалась до самого подбородка.

Это пятидесятилетнее, беззубое, хромоногое существо, в полном смысле слова кожа да кости, полгода назад родило ребенка и не чаяло в нем души.

Фрау Фирнекез унесла бурые помои на кухню, выплеснула их в кофейник, налила воды в чугунок, кинула в холодную воду кусок шпига и морковь, поставила на огонь, а своего Карльхена положила на плиту рядом с коробкой для воды.

Толстая соседка, у которой был безработный муж, четверо ребят и пустой шкаф на кухне, появилась в дверях и робко попросила горсточку муки. Фрау Фирнекез с готовностью помогала соседям, нуждавшимся еще больше, чем она.

— Ну, как она, жизнь? — сдавленным голосом, но развязно осведомился Оскар Беномен.

— Да как нашему брату живется в нынешние времена, перебиваемся, не правда ли, господин Фирнекез? — ответил за портного письмоводитель, а Соколиный Глаз бодро и вместе с тем смущенно усмехнулся вправо.

Ничего не сказав, портной слез со стола. Нынешние времена и события его не интересовали. В нем постоянно что-то бродило и вызревало, и это что-то он скорее угадывал чувством, чем контролировал разумом. Сантиметр висел у него на шее, как цепь. Фирнекез трудился не покладая рук, все ему задалживали — и он это терпел. Только по прошествии известного времени, дойдя до соответствующего накала, он вдруг соскакивал со стола, шел к кому-нибудь из должников — и за один присест пропивал полученные деньги.

Оскар Беномен объяснил господину Фирнекезу, который за всю свою жизнь не сшил ни одного фрака, что им требуется четыре особо элегантных фрака, но что с деньгами придется немного повременить. Соколиный Глаз тоже вставил слово. А письмоводитель убежденным тоном подхватил:

— Господин Фирнекез, конечно, не откажет.

На лице портного ожили одни только глаза, он ничего не отвечал, не слышал уговоров, — он уже снимал мерку.

Тут из кухни раздался рев Карльхена, и вдруг господин Фирнекез, с остекленевшими от гнева глазами, кивнув на дверь, мягко и внешне спокойно изрек:

— Доухаживает она его до смерти.

Проклиная всех и все, фрау Фирнекез подхватила орущего Карльхена с горячей плиты и смазала ему обожженную попку растительным маслом.

II

Ганс Люкс неподвижно сидел за кухонным столом с ножом в руке, уставившись в тазик с очищенной картошкой, возле которого лежала телеграмма из Гамбурга.

Тетка телеграфировала, что прибудет в четверг вечерним поездом. Двадцать шесть лет она прожила в штате Огайо.

Фрау Люкс стояла, прислонясь к плите. У нее были темные огненные глаза, гладкая, блестящая, почти коричневая кожа чужеземки, пухлые вишневые губы и гибкий стан. Она походила на девушку с Малайских островов, хотя ей уже исполнилось тридцать пять лет. Дети пошли в нее, у них были такие же гибкие, тонкие, смуглые руки.

Ганс Люкс, мать которого умерла от родов, воспитывался у тетки. Она была замужем за дровосеком. Трудолюбивая и более крепкая, чем ее уже стареющий благодушный супруг, она усердно помогала ему. Вечерами старик, взяв кусок твердого букового дерева, вырезал овечек и лошадок для маленького Ганса.

Тетка брала новорожденного с собой на работу и укладывала на запасные козлы — они и дома служили ему колыбелью. Муж пилил, она колола, вечером они вносили дрова в сарай, и так изо дня в день, тридцать шесть лет подряд, пока удар не уложил супруга в постель, откуда ему не суждено уже было подняться. У него отнялись руки, ноги, язык, он перестал слышать.

Всю последнюю неделю тетка сидела у кровати умирающего и шила себе траурное платье к похоронам. А умирающий наблюдал. Он только и мог что глядеть. Тетка приметывала черный креп к шляпе, а когда Ганс Люкс заметил, что можно бы заняться этим в соседней комнате, она заявила: «Все равно скоро помрет».

Умирающий не мог ни говорить, ни пошевельнуться, он лежал беззащитный и только в праведном гневе не отрываясь глядел на жену и мычал. Но она продолжала шить. Рабочая корзинка и сметанные куски траурного платья лежали у него на одеяле.

А когда он, испустив дух, повалился на подушку, траурное платье было уже готово — старое черное подвенечное платье, тетка только немножко переделала и расставила его.

Примерно в это же время тетушка получила письмо от своего первого обожателя, который, убоявшись крутого нрава милой, удрал в Америку: если она и сейчас согласна выйти за него, пусть приезжает. У него большая ферма и столько коров и лошадей, скольких нет на родине и у сотни крестьян, не говоря уже о нефтяных промыслах, которые одни вот уже много лет приносят ему четыре тысячи долларов доходу ежемесячно.

Пятидесятишестилетняя тетушка поехала за океан, обвенчалась с овдовевшим, как и она, фермером, который был на десять лет ее старше, имел девять сыновей, невесток и полчище внуков; и вот теперь, похоронив второго супруга, после двадцатишестилетней отлучки, прибывала в четверг с вечерним поездом в Вюрцбург, с тем, как писала она в последнем письме, чтобы, когда придет час, упокоить свои старые кости в родной земле. Никому она в тягость не будет. У нее шесть тысяч марок на прожитие.

Ганс Люкс еще раз тщательно изучил телеграмму: число, время и место отправления, снова перечитал текст.

— Все так, ошибки быть не может. Значит, она приезжает. — И схватился за письмо. — Шесть тысяч марок… Пятьсот марок в месяц. Уймища денег! Значит, то есть ей столько одной не прожить.

Жена его, с удивительным спокойствием относившаяся к любому событию, словно только солнце и аромат иной части света способны были вывести ее из равновесия, грациозно изогнулась и озарила мужа лучистым и теплым, как и она сама, взглядом:

— А если денег всего шесть тысяч? Я хочу сказать, если это весь ее капитал, а не проценты за год? Ведь у фермера было девять сыновей от первой жены, и каждому причиталась доля.

— А громадная ферма? А тысячи коров и лошадей? И нефтяные промыслы? Ха, нефтяные промысла! Четыре тысячи долларов в месяц! Уже это составляет шестнадцать тысяч марок в месяц, и не за один год. Да и пшеница немало приносит, писала она не так давно. И значит, то есть цена на землю тоже год от года растет!

Тут и фрау Люкс стала сомневаться, что шесть тысяч марок — это весь тетушкин капитал. И все же глядела и улыбалась она так же спокойно, как и раньше.

— Значит, ждать осталось один день! Завтра она будет здесь. Восемьдесят два годочка. Значит, долго не протянет.

Он вырезал из папки большой круг и начертил на нем красным карандашом: — «Добро пожаловать». Любовно обрезав все неровности и несколько раз проверив прищуренным глазом, то и дело отставляя от себя картонку, правилен ли круг, он в заключение пририсовал жирный восклицательный знак, взволнованно крикнул жене: «Шляпу! Быстрее шляпу!», и без шляпы выбежал на улицу взять у своего друга Теобальда Клеттерера венок и гирлянду из хвои, чтобы должным образом украсить приветствие.

Фрау Люкс пошла в спальню за шляпой, которая оказалась на комоде возле черной лакированной модели четырехосного паровоза-экспресса с манометром, паровым свистком, никелированными предохранительными клапанами и всем прочим; паровоз этот с полметра величиною разогревался спиртовкой и был достаточно мощен, чтобы приводить в движение швейную машинку хозяйки.