Леон Юрис – Милая, 18 (страница 63)
* * *
На девятый день ”большой акции” Александр Брандель пришел в здание еврейской полиции напротив Еврейского Совета на углу Заменгоф и Гусиной. Визит Бранделя смутил полицейских, которые вот уже года два как держали все гетто в страхе. Он был взъерошен еще больше, чем обычно. Его тщедушная фигура, разумеется, не внушала страха, и тем не менее они его боялись. Он был одним из тех немногих, кого они не трогали, так как это могло им дорого обойтись. А боялись они его спокойствия.
Он сказал, что ему нужен Петр Варсинский.
Варсинский, чья ненависть к евреям была общеизвестна, тоже побаивался Александра Бранделя. У Варсинского на нервной почве руки всегда чесались и были покрыты красными пятнами. При виде Алекса он начал расчесывать их до крови.
— Что вам здесь нужно? — прорычал он.
— Я хочу попасть внутрь селекционного пункта на Умшлагплаце и разместить вокруг него десять моих медсестер.
— Вы с ума сошли!
— Я заплачу.
— Убирайтесь вон, не то вас самого прокатят в поезде!
Эта проклятая улыбка Бранделя! Надо же, какая сволочь! Как он ненавидит его! Этот Брандель никогда не снисходит до возражений. Когда он, Варсинский, еще был охранником в Павяке, он любил, чтобы заключенные валялись у него в ногах, но такой тип, как Брандель, и не подумает смириться. Бесстрашный! Он терпеть не может бесстрашных. Зуд стал нестерпимым, и узкие глазки Варсинского увлажнились. Опустив руки на стол, он продолжал раздирать их ногтями.
— Чего вы хотите?
— Встретиться с гауптштурмфюрером Кутлером и штурмбанфюрером Штутце. Есть несколько человек, которых забрали на Умшлагплац, и мы хотим их выкупить.
— Как будете платить?
— В американских долларах.
— Я им передам. Сколько за голову?
— Шесть долларов.
— В любом случае, накиньте по доллару для полиции.
— Договорились.
Алекс встал из-за стола, стараясь скрыть свое отвращение. Какие перлы мудрости, накопленные им, могли бы пронзить сердце Петра Варсинского? Семь долларов за каждую жизнь. В кровожадном взгляде Варсинского он прочитал, что настанет день, когда тот будет стоять на перроне и смотреть, как в вагоне для скота его, Алекса, будут увозить в Треблинку.
* * *
Гауптштурмфюрер Кутлер был уже пьян, когда Варсинский пришел в барак эсэсовцев. Увидев окровавленные руки Варсинского, он торопливо налил себе снова. Кутлера мучили кошмары еще со времен расстрелов в Бабьем Яру. Он вскакивал по ночам с диким криком: ему снилось, что он тонет в крови. Теперь ему во сне являлись какие-то неведомые маленькие твари, которые рвали на части его тело. Штурмбанфюрер Штутце попытался поставить капитана на ноги. Уж эти слабонервные немцы! Проведут акцию — и начинают глушить себя спиртным до белой горячки, да еще накачиваются наркотиками. То ли дело австрийцы, вот как он сам или Глобочник, или Гитлер — они покрепче. Дайте только выиграть войну, и австрийцы возьмут верх над этими немецкими хлюпиками.
Кутлер был не в состоянии разговаривать, и Штутце приказал двум охранникам отвести гауптштурмфюрера в его комнату, потом повернулся к Варсинскому:
— Так он, говоришь, предложил тебе по шесть долларов за каждую еврейскую голову. И сколько ты накинул для себя? — спросил он Варсинского.
— Только по одному доллару на еврея, герр штурмбанфюрер, и еще из этого нужно раздать моим полицейским.
— Так, так, — раскидывал мозгами хромой австриец. — А почему бы и нет? Пусть покупают евреев. Все равно мы их всех туда отправим. Все евреи торгаши и ты еврей, Варсинский. Торгаш.
Варсинский вздрогнул, услышав, что его назвали евреем.
— Я хочу десять долларов за еврея, и деньги на бочку в конце каждого дня, — сказал Штутце.
— Слушаюсь.
— И, кстати, пусть эта сделка останется между нами.
— Слушаюсь.
За окончательную цену — одиннадцать долларов пятьдесят центов Александр Брандель и его медсестры получили пропуск на Умшлагплац. В течение нескольких дней им удавалось вырывать из толпы обреченных нескольких писателей, ученых, музыкантов, поэтов, историков, учителей, детей, инженеров, врачей, актеров, раввинов.
Хитрость с рабочими, которых угоняли прямо с фабрики, провалилась, потому что больше не находилось желающих занять их место. Тогда гетто стали систематически прочесывать, вылавливая тысячи беспризорных, бездомных детей — всех их депортировали. Среди выловленных был и Натан-придурок, но Александр Брандель его выкупил.
Теперь уже не было таких организованных очередей, как вначале. Взятки так и сыпались на Умшлагплаце. Если у депортированных не было денег, они предлагали охране часы, кольца, меха — все что угодно, только бы вернуться в гетто хоть на день, на час. И каждый день на пути к поезду происходили задержки из-за десятков безумных попыток к бегству. Охрана совсем озверела.
И каждый день после того, как в три часа поезд уходил, на площади оставались те, кому не хватило места. Их отправляли на верхний этаж отборочного пункта и назавтра они были первыми на очереди. Ночью охранники-украинцы их раздевали, проверяя, нет ли у них ценностей, женщин отводили на нижние этажи и насиловали.
На двенадцатый день ”большой акции” собрался совет бетарцев и постановил, чтобы Алекс ушел с Умшлагплаца. Толек и Анна в один голос твердили, что Кутлеру или Штутце может взбрести в голову любая блажь, и — пиши пропало со всей этой затеей выкупа, а вот жизнь Алекса наверняка будет в опасности. Алекс и слышать не хотел ни постановлений, ни доводов. Столько лет он боролся за то, чтобы вдохнуть жизнь в угасающую еврейскую культуру! Не в его силах остановить депортацию, но хоть кого-то из представителей этой культуры он во что бы то ни стало должен спасти.
И на следующий день он обходил, как обычно, двор на Умшлагплаце.
— Алекс, быстро сюда! Рабби Соломон прошел селекцию. Они потащили его на кладбище, расстреливать!
Алекс бросился через площадь в здание селекционного пункта, пронесся, задыхаясь, по коридору мимо охраны и вбежал в кабинет Кутлера. Капитан выпил уже больше половины первой бутылки шнапса, а до полудня было еще далеко. Александр потерял всякое самообладание.
— Рабби Соломон! — крикнул он.
— Не очень-то испытывай свою судьбу, еврейчик, — рявкнул Кутлер.
— Сто долларов, — в отчаянии выпалил Алекс.
— Сто? — Кутлер засмеялся. — За эту еврейскую дохлятину?! Ничего не скажешь, старые еврейские хрычи сегодня в цене! По рукам, бери его себе, еврейчик.
Алекс облегченно вздохнул и вышел, а Кутлер откинулся на спинку кресла и расхохотался.
* * *
Среди ночи Сильвия Брандель на цыпочках спустилась в подвал Алекса. Милая, 18 спала, кроме дежурных. Сегодня днем Сильвия пыталась зайти к мужу, но дверь была заперта, и он не отвечал. Она не знала, что делать: рассердиться, обидеться, снова попытаться попасть к нему, оставить его в покое? На Алекса такое поведение было совсем не похоже. Все-таки она постучала. Он открыл дверь и тут же, отвернувшись от нее, пошел к столу.
Сильвия смотрела ему вслед, стараясь собраться с мыслями. Его нынешнее поведение пугало ее, потому что было ему несвойственно. Он всегда был маяком для тех, кто искал света и прибежища. За двадцать лет замужества она не могла припомнить, чтобы он хоть раз растерялся или попросил о помощи. Поначалу ее смущало, что он не нуждается в сочувствии, как другие мужчины, но вскоре она научилась глубоко уважать его и служить ему. А Алекс жил в мире своих идеалов и идей, и его терпение и мужество были неистощимы. Увидеть его выбитым из колеи было страшно.
— Как рабби Соломон?
— Мы поставили ему кровать в подвале Клуба добрых друзей. Ирвин останется с ним на ночь.
— Алекс, поешь чего-нибудь. На кухне суп есть.
— Я не голоден.
— Уже три часа ночи. Пожалуйста, пойдем, ляжешь спать.
Он в отчаянии закрыл лицо руками.
— Алекс, я никогда не вмешивалась в твои дела, но теперь я тебя прошу — не ходи больше на Умшлагплац. И моей выдержке есть предел.
В глазах у Алекса блеснули слезы.
— Ни один человек не может долго делать то, что делаешь ты, и не надорваться.
— Провал, — прошептал он, — полный провал.
— Ты просто человек, Алекс. Человек, который отдал свою жизнь другим. Я не могу видеть, как ты себя терзаешь.
— Полный провал, — продолжал он свое, — полный...