Леон Юрис – Милая, 18 (страница 65)
— Но на что же вы будете жить, Макс?
— Как-нибудь выбьюсь.
— Может, с помощью тех денег, что лежат у вас в Женевском национальном банке?
— Да, у меня там есть счет.
— И в Южной Америке в Буэнос-Айресе, и в Рио-де-Жанейро.
— Герр... герр... герр...
Кениг разложил перед Клеперманом шесть документов и протянул ему ручку.
— Вы просто подпишите, господин Клеперман, а остальное мы заполним сами.
У Макса исказилось лицо. Он неловко затянулся сигарой и закашлялся.
— У моих компаньонов тоже есть деньги за границей. Если я подпишу эти бумаги и сообщу, где они держат деньги, я получу выездной паспорт?
— Вы сами оговорили условия сделки, — улыбнулся Кениг.
Макс расписался в том, что возвращает двести тысяч долларов, не фигурировавшие в отчете о доходах. Пот капал на эти бумаги, когда он их подписывал.
— По прибытии в Швейцарию я вам сообщу, где остальные держат деньги.
— Мы знаем, что на вас можно положиться, Макс, — кивнул Кениг. — О вашем отъезде вам скоро сообщат.
Макс был раздавлен, но жизнь свою все-таки сохранил. Двое эсэсовцев вывели его из кабинета Кенига. Деньги у него хранились в восьми банках. О двух из них так и не узнал этот ”праведный вор” Кениг. Макс плюхнулся на заднее сидение своей машины и застонал.
От ужаса у него глаза чуть не вылезли из орбит, изо рта выпала сигара: вместо шофера в машине сидел какой-то эсэсовец — телохранитель исчез. Прежде чем Макс успел шевельнуться, в машину уселись еще двое эсэсовцев. Машина тронулась и через шесть минут остановилась у ворот еврейского кладбища.
Макс побелел при виде штурмбанфюрера Зигхольда Штутце. Эсэсовцам пришлось вытащить его из машины. Штутце постукивал дубинкой по ладони, когда к нему волокли Макса.
— Ваше превосходительство, штурмбанфюрер, я... я... — Клеперман снял шляпу.
— Я сюда пришел специально ради тебя, Клеперман, — заговорил Штутце. — Ты самый омерзительный из всех омерзительных евреев. Я всегда восхищался твоим кольцом. Нет, не трудись отдавать мне сейчас. Я его возьму после того, как тебя расстреляют.
— Значит, вам ничего не передали... Доктор Кениг заключил со мной договор. Речь идет о ста тысячах долларов.
— Заткнись! Ты что, серьезно думаешь, что мы тебя выпустим из Польши при том, что ты так много знаешь?
— Клянусь, я не раскрою рта.
— И клясться не нужно, мы сами его заткнем тебе навсегда.
Три пары сильных рук схватили Макса. Он упал на колени, его оттащили.
— Не тащите, — сказал австриец, — пусть ползет.
— Ваше превосходительство, есть еще деньги. Я не все сказал Кенигу. Вы... я... между нами...
Удар дубинки пришелся по голове. Клеперман упал лицом вниз, пополз к Штутце, обхватил руками его колени и стал молить о пощаде.
Удары сыпались до тех пор, пока лицо Макса не превратилось в кровавое месиво. Штутце колотил его каблуками, до изнеможения. Он совсем обессилел; эсэсовцы то и дело поднимали его на ноги.
Затем труп Макса потащили вдоль оскверненных могил к восточной стене кладбища и швырнули в яму размером семь метров в длину и четыре в глубину.
На краю ямы были выстроены компаньоны Макса и пятьдесят членов Могучей семерки. Они плакали, умоляли, торговались. Под ними на дне ямы, залитой негашеной известью, валялся Клеперман.
Кто-то упал на колени, кто-то взывал к Богу, кто-то вспоминал свою мать... Сутенеры, воры, доносчики.
— Огонь!
Звуки выстрелов здесь никого не удивляли. Еврейские могильщики безучастно смотрели, как падающие в яму трупы коченеют в разных позах, глядя на них открытыми глазами. Эсэсовцы подошли поближе и расстреляли тех, кто еще шевелился. Потом трупы засыпали известью и подвели к яме следующую партию из Могучей семерки.
РАСКРЫТЫ МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ОБЩЕСТВА ,,МОГУЧАЯ СЕМЕРКА”, КОТОРОЕ ЯВЛЯЛОСЬ ГЛАВНЫМ ВИНОВНИКОМ НЕСЧАСТИЙ ЕВРЕЕВ. РАССЛЕДОВАВ В СУДЕБНОМ ПОРЯДКЕ ЭТИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, НЕМЕЦКИЕ ВЛАСТИ ВО ИМЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ ПРИГОВОРИЛИ ЧЛЕНОВ ОБЩЕСТВА К РАССТРЕЛУ. ПРИГОВОР ПРИВЕДЕН В ИСПОЛНЕНИЕ.
НАЧИНАЯ С СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ, ДЕПОРТАЦИЯ ОТМЕНЯЕТСЯ; РАЗРЕШАЕТСЯ СНОВА ОТКРЫТЬ СПЕЦИАЛЬНЫЕ ШКОЛЫ; РАЗРЕШЕНЫ ТАКЖЕ СОБРАНИЯ В ГЕТТО. КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС СНОВА ПЕРЕНОСИТСЯ НА 7.00.
Глава одиннадцатая
Рахель перелистала ноты, отобрала несколько пьес и надела повязку со звездой Давида. В комнату, потягиваясь и зевая, вошла Дебора в халате.
— Ты думаешь, сегодня не опасно давать концерт? У меня скверное предчувствие.
— Мама, уже четыре дня, как нет никаких депортаций. Ирвин составляет программу концертов по всему гетто, чтобы люди немножко пришли в себя после этих трех недель. К тому же я буду играть в твоем приюте на Низкой, там ничего не случится.
— Хорошо, будем надеяться.
— Может, сегодня я увижу Вольфа. Уже десять дней, как мы не виделись.
— Я не хотела бы, чтобы вы шли к Андрею, — Дебора погладила дочь по голове.
— Мы и не можем туда пойти, мама. За домом установлена постоянная слежка.
— Приходи сюда. Папа вернется поздно.
Рахель обернулась к матери, и та вдруг увидела, что у нее совсем взрослая дочь.
— Спасибо, мама, но Вольф ужасно гордый, он не пойдет сюда. Да это и не так важно. Главное — увидеть друг друга, немножко поговорить. Больше нам ничего не надо.
Дебора погладила ее по щеке.
В комнату влетел Стефан.
— Ну, ты готова?
— Дети, будьте осторожны. Держите наготове кенкарты и не сердитесь, что я не иду, я ужасно устала. Мне нужно немножко поспать, прежде чем снова идти в приют. Скажите Сусанне, что я буду дежурить ночью.
Стефан и Рахель поцеловали Дебору на прощанье.
Рахель открыла дверь и остановилась.
— Мы уже отвыкли ходить по улице, даже странно, что снова можно выйти, — сказала она.
— Будьте осторожны, — повторила Дебора.
* * *
Зал в приюте на Низкой вмещал больше четырехсот детей. Приют был одним из двадцати восьми заведений ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”, находившихся под началом Александра Бранделя. В этих приютах умудрялись кормить и тайно обучать свыше двадцати тысяч детей, оставшихся без родителей. В отличие от многих зданий гетто, в этих домах не было потайных помещений по той простой причине, что их невозможно было устроить так, чтобы держать в секрете. В конце концов, решил Брандель, это же дети, их не тронут.
Дети очень любили Рахель Бронскую. В зал они набились битком, заняли все скамейки, сидели в проходах, на эстраде, прямо на полу возле пианино. Медсестры, учителя, нянечки стояли под стенкой в конце зала.
Рахель все время поглядывала на заднюю дверь, не появится ли Вольф. Давным-давно, когда он еще только вернулся с бетарской фермы, он пришел прямо на ее концерт и остановился вот в этих дверях. Может, и сегодня так будет?
Рахель подала знак, чтобы стало тихо, и объявила первый номер. Она рассказывала о жизни Шопена, играя в соответствующих местах вальсы, ноктюрны, этюды и закончила патриотическим финалом одного из полонезов.
Следующим номером шло попурри из идишистких песен. Она смотрела на детские лица и видела, как они стараются припомнить тот далекий голос, который когда-то напевал им эти мелодии.
Через заднюю дверь в зал вошла Сусанна. Быстрым взглядом окинув зал, она подошла к своей помощнице и что-то шепнула ей на ухо. Та, видимо, пришла в ужас, но тут же кивнула и что-то шепнула другой медсестре.
— А теперь, дети, все вместе! — сказала Рахель.