Леон Юрис – Милая, 18 (страница 59)
— Стефан!
Стефан поднялся, потирая ушибленную руку.
— Извините, что я сюда прибежал, но дядя Андрей велел Вольфу сейчас же идти к нему.
— Где он?
— На чердаке, в Рабочем театре.
Вольф поспешно обулся, надел шапку и посмотрел в окно. Внизу ходил украинский патруль.
— Тебе нужно добираться по крышам, — сказал Стефан.
— А вы вдвоем вылезайте на крышу и сидите там до рассвета, — приказал Вольф.
Рахель молча повиновалась, боясь, что если она произнесет хоть слово, то не сможет сдержать слез. Кухонный стол стоял прямо под слуховым окном. Вольф взобрался на него, подпрыгнув, ухватился за раму и вылез наружу. На секунду зажмурился, увидев крутой скат. У него всегда кружилась голова от высоты. Он лег на живот и протянул руку в слуховое окно. Рахель сначала помогла брату, а потом вылезла и сама. Вольф закрыл слуховое окно и молча показал им, чтобы они спрятались за трубой. Они проползли туда и смотрели вслед Вольфу, который уходил по крышам гетто.
Целый час Вольф добирался до своих. Он сразу же понял, что встреча чрезвычайно важная, потому что, кроме Андрея и Толека, на ней присутствовал еще и Шимон Эден. Андрей и Шимон всегда старались держаться врозь: меньше риска, что их схватят обоих. Так же поступали и другие лидеры подполья. После того, как в ”черную пятницу” доносчики раскрыли десятки явок, они встречались лишь в случае крайней необходимости.
— Немцы лгут относительно депортации, — обратился Шимон к Вольфу и к Толеку. — Одному из моих людей удалось пронаблюдать за Умшлагплацем. В течение шести дней туда прибывали и оттуда отходили одни и те же сорок четыре вагона. Представляете? Состав отправлялся каждый день ровно в три и возвращался на следующее утро ровно в девять. Семнадцать часов езды. Восемь с половиной туда и восемь с половиной обратно. Отнимите час на разгрузку и час на маневрирование паровоза. А теперь подумайте, что все это может означать.
— Короче, — сказал Андрей, — ясно, что дальше семидесяти-восьмидесяти километров от Варшавы поезд не отъезжает.
Толек потер подбородок, мысленно представляя себе окрестности Варшавы.
— Нет в этом радиусе таких трудовых лагерей, которые могли бы принимать каждый день по шесть тысяч человек, — сказал он.
— Верно.
— Как вы знаете, — продолжал Шимон, — почти все мои каналы связи были разрушены в ,,черную пятницу”. На арийской стороне у меня почти никого не осталось.
Андрей протянул Вольфу и Толеку по пачке денег.
— Это охранникам у Тломацких ворот. В шесть часов выйдете с интервалом в пятнадцать минут и встретитесь на квартире у Габриэлы. Там вас будет ждать инженер-путеец. Он проведет вас на железнодорожные посты, чтобы вы все выследили.
Когда они ушли, Шимон спросил Андрея, что слышно об оружии.
— Все то же самое. Ни оружия, ни денег, ни помощи от Романа и его Армии Крайовой — одни отговорки. Планы срываются. После ,,черной пятницы”, — добавил Андрей, — у меня осталось всего пятьсот бойцов.
Он посмотрел на часы и сказал, что ему пора.
— Вы непременно должны ехать в Люблин? — спросил Шимон.
— Да.
— А никак нельзя не ехать туда?
— Нет, Шимон.
— Вы уверены, что сможете пробраться в этот лагерь?
— Не знаю. Анна напала на след моего бывшего ротного сержанта. Отличный солдат, этот Стика. Я ему доверяю. Он готовил это целых две недели. Анна передала, что он может провести меня внутрь.
— Ладно, — сказал Шимон, — желать вам удачи в Майданеке, пожалуй, смешно в наши дни. Габриэла знает?
— Нет. Я обещал ей ничего от нее не скрывать, но не могу себя заставить сказать об этой поездке в Люблин. Да все равно, сегодня, как только я появлюсь в дверях, она сразу поймет.
— Завидую я вашей любви, Андрей. Возвращайтесь, ради Бога, мне без вас никак.
— Скоро увидимся, Шимон.
Глава седьмая
Андрей устало протер глаза и посмотрел сквозь грязное стекло. Поезд тащился мимо хижин с соломенными крышами, прижимавшихся к ржаным полям на люблинском плоскогорье. Поездка была долгой, утомительной. В Люблин он, видимо, раньше вечера не доберется. Молодец Стика. Вышел из такой переделки.
Андрей позволил себе вздохнуть при мысли, что только что еще раз уцелел во время неожиданной проверки. В ту минуту, когда он встретился глазами с одним из полицейских, жизнь и смерть боролись за него. Этот полицейский потом вернулся в вагон за взяткой.
Воля и неволя столько раз тянули к себе канат его жизни, что он и счет потерял. Каждый день случайность, удача или инстинкт определяли: жизнь или смерть. Каждый вечер на Милой, 18 кто-нибудь из бетарцев рассказывал, что сегодня он чудом уцелел.
Вынув из рюкзака флягу с водой, он отпил немного и съел кусочек черствого хлеба. В животе сразу начались рези: от постоянного недоедания желудок совсем съежился.
Поезд миновал деревню. Железнодорожное полотно проходило посреди поля, где мужчины и волы надрывались над кусочками пашни, да и женщины работали, не разгибая спины. Примитивная жизнь, почти не изменившаяся с феодальных времен. Крестьяне были для Андрея загадкой — как они могут жить в такой нищете, в таком невежестве, даже не пытаясь улучшить свою судьбу, сделать более плодородными свои земли?
Он вспомнил давнее собрание бетарцев. Толек Альтерман тогда вернулся из Палестины и восхищался руководителями национального движения, успехами еврейских поселенцев, описывал, как они осушают болота и орошают пустыни. Тут же стали собирать деньги на покупку тракторов и сельскохозяйственных машин. Андрей вспомнил, что тогда это его ничуть не взволновало. Не слишком ли поздно он понял, какое это имеет значение? Теперь это его огорчало.
Земля на люблинском плоскогорье была тучная, но никому до нее не было дела. А в Палестине люди так бьются над неплодородной тамошней почвой!
Однажды он сидел рядом с Александром Бранделем в зале Сионистского конгресса. Там собрались представители различных сионистских организаций, и каждый, бия себя в грудь, отстаивал свою точку зрения. Когда поднялся Александр Брандель, все замолчали.
— Мне неважно, каким путем идет каждый из нас, потому что все эти пути направлены на то, чтобы отстоять человеческое достоинство, и все они вливаются в одну широкую дорогу, которая ведет к холмам Иудеи. Там — наша цель. А какой путь туда выберет каждый из нас — дело его совести. Пункт назначения у нас у всех один и цель — общая: положить конец двухтысячелетним слепым блужданиям и преследованиям, которые не кончатся до тех пор, пока звезда Давида не воссияет над Сионом.
Так Александр Брандель выразил содержание сионизма. Звучало хорошо, но Андрей не поверил. В глубине души ему не хотелось уезжать в Палестину. Его не слишком увлекала перспектива осушать болота, колотиться в приступах малярии, отказаться от прав, положенных ему по рождению.
Перед тем, как Андрей вступил в борьбу, он сказал Алексу: ”Я хочу быть поляком. Мой город — Варшава, а не Тель-Авив”. И вот теперь он сидит в поезде по дороге в Люблин и думает, не наказан ли он за свое тогдашнее неверие. Варшава! Перед глазами у него самодовольный взгляд командующего Армией Крайовой и лица крестьян, на которых написана ненависть к нему, Андрею. Поляки позволили устроить в самом сердце Варшавы гетто — эту черную яму смерти, и хоть бы один протестующий голос раздался.
А когда-то были сверкающие залы, где уланы целовали дамам ручки, а те кокетливо поглядывали на них поверх вееров.
Варшава! Варшава!
”Пани Рок, я еврей”.
День за днем, месяц за месяцем одно чувство глодало душу Андрея: его предали. Он стиснул зубы. Я ненавижу Варшаву, сказал он себе, я ненавижу Польшу и всех ее проклятых сынов. Вся Польша — это один огромный гроб.
Перед ним встала страшная картина гетто. Что же теперь? Только Палестина. А я не доживу до того, чтоб увидеть Палестину, потому что не верил.
К середине дня поезд медленно въехал на станцию Люблин-сортировочная, забитую составами с военным снаряжением для русского фронта.
На боковом пути — примелькавшийся за последнее время поезд. Депортированные евреи. Натренированный глаз Андрея сразу определил: не польские. Судя по внешнему виду, румынские.
Его встреча со Стикой была назначена в центре города. Из всех городов Польши Андрей больше всего ненавидел Люблин. Бетарцев в нем не осталось совсем. Местных евреев в гетто уцелело немного. С самого начала оккупации Люблин попал в гущу событий. Еще в 1939 году Одило Глобочник, гауляйтер[62] Вены, разместил там эсэсовский главный штаб. Бетарцы проверили все сведения о Глобочнике и пришли к выводу, что он борется за власть с Гансом Франком и с гражданской администрацией.
Глобочник создал дивизию ,,Мертвая голова”. Люблин был средоточием деятельности по подготовке ”окончательного решения” еврейского вопроса. Когда через Альфреда Функа поступали указания от Гиммлера, Гейдриха и Эйхмана, приказы из Люблина становились обязательными для всей Польши.
В этом районе возникла целая сеть лагерей — трудовых, концентрационных, пересыльных. Шестьдесят тысяч евреев-военнопленных исчезли в этой прорве.
Различные планы то поступали в Люблин, то исходили оттуда, что указывало на некоторые колебания среди немцев. Поговаривали о том, что на люблинском плоскогорье будет устроена резервация для миллионов евреев. По другим слухам, существовал план высылки всех евреев на Мадагаскар. Об охранниках в лагерях Глобочника говорили такое, что при одном упоминании о них становилось жутко: Липово-7, Собибор, Хелмно, Белжец...