Леон Юрис – Милая, 18 (страница 55)

Они поздоровались, как чужие.

— Незаконная скупка оружия и подпольная пресса навлекают опасность на все население гетто, — сказал Пауль, достав сигарету и зажигая ее одной рукой.

— Ну и?

— Что бы вы ни думали о нас, членах Еврейского Совета, мы стараемся сделать все, что в наших весьма скромных силах. Если вы и дальше будете развивать свою деятельность, вы только настроите против нас немцев.

— Бросьте, Пауль! Мы настроим против вас немцев! Неужели вы считаете, что смерть гуляет по улицам из-за подпольщиков? Или после двух лет этого ада сохранили еще такую наивность, что полагаете, будто опасность для населения увеличивается, если есть подполье, и уменьшается, если его нет?

— Говорил же я Прессеру, что с вами бесполезно спорить, — покачал головой Пауль. — Андрей, нет волшебного ключика, чтобы избавиться от немцев. Ваша деятельность стоит нам штрафов в миллионы злотых, а то и жизни сотен арестованных.

— А как же насчет штрафов и расстрелов до появления подполья?

— Я старался сделать все, что мог, — проворчал Пауль.

Андрею не удавалось даже накрутить себя против Пауля, чтобы почувствовать к нему ненависть. Когда-то, до войны, он восхищался изворотливостью ума своего шурина, его умением представлять все шиворот-навыворот. Теперь перед ним была лишь пустая, безжизненная оболочка прежнего человека.

”Как странно, — подумал Андрей, — скоро год, как маленький Стефан Бронский стал связным между приютом и штабом ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”. С каждым месяцем он расширяет участок своих вылазок. Парнишка молится на Вольфа, который его учит уходить по крышам гетто, через подвалы и проходные дворы, показывает, где можно спрятаться. Стефан так и рвется к более серьезным заданиям, даже на арийскую сторону просится, а ему еще нет и тринадцати. Как же получается, что сын стремится ходить по земле, как подобает человеку, а его родной отец ползает в грязи?”

— Андрей, думайте обо мне, что хотите, но у людей здесь только одно желание — выжить. Понимаете, Андрей, — выжить. А лучший к тому путь — Еврейский Совет. На ваш призыв взяться за оружие никто не откликнется. Ваш путь — это массовое самоубийство. А теперь послушайте, Андрей. Борис Прессер и я вели переговоры с Кенигом. Он разумный человек и умеет справляться со Шрекером. Кениг обещал, что, если нам удастся прекратить подпольную деятельность, немцы с нами договорятся о продуктовых нормах, лекарствах и о вербовке рабочей силы.

— Господи, Пауль, неужели вы сами верите в то, что говорите?

— Это наша последняя возможность спастись.

Ну, что тут скажешь... Андрей даже не потрудился скрыть свое презрение.

— Мне о подполье ничего не известно, — отрезал он.

Глава четвертая

 Из дневника 

Поскольку население резко сократилось, немцы ликвидируют малое гетто в южной части. Как только освобождается место в большом гетто, они заколачивают дома в малом. Через мост над ”польским коридором” ходят модно одетые евреи из Германии, члены Еврейского Совета, Могучей семерки, полицейские и самые богатые спекулянты. В малом гетто осталось только одно крупное предприятие — деревообрабатывающая фабрика. Опустевшее маленькое гетто превратилось в ничейную территорию, где скрываются те, у кого нет кенкарт, боясь попасть на принудительные работы. Там же, в опустевшем гетто, назначают встречи спекулянты, собираются проститутки, которые еще не так отощали, чтобы нельзя было продавать свое тело, ночью орудуют разные банды. Они срывают в квартирах паркеты, двери, перила — все, чем можно топить, и увозят. В большом гетто растет скученность. Люди спят в подвалах, в подъездах, во дворе.

Мы по-прежнему стараемся получить доллары, которые англичане сбрасывают на парашютах, но нам это редко удается, доллары кончаются, а злотый снова упал в цене. Давид Земба придумал такой план. Наши люди в Лондоне переводят деньги Американскому фонду в Швейцарии. У многих спекулянтов накопились злотые, которые им практически не нужны, так как они обесценены. Мы их покупаем за доллары, которые им переводят на личные счета в Швейцарии, и таким образом выгадывая на перепаде курса, можем купить продукты первой необходимости. Мы стараемся не связываться с Могучей семеркой, но ясно, что в эту комбинацию люди Макса Клепермана замешаны. Наши швейцарские деньги мы можем также выменивать у спекулянтов на дома, участки, золото, продукты, лекарства, и это даже удобнее, чем менять на злотые. Давид Земба этим занимается каждый день сутра до вечера. Он уже спас сотни жизней.

В гетто работают три большие фабрики, использующие принудительный труд. Все они принадлежат Францу Кенигу. Одна из них, деревообрабатывающая, как я уже писал, в малом гетто. Вторая — фабрика щеток — в большом гетто. Она снабжает щетками немецкую армию. А о третьей мы узнали кое-что вселяющее хоть и слабую, но все же надежду. На этой фабрике шьют военную форму. Немцы заявляют, что они уже на подступах к Москве, а мы догадываемся об их первом большом поражении, потому что с Восточного фронта поступило более ста тысяч залитых кровью военных мундиров. На фабрике их чистят, чинят, отглаживают и отправляют в Германию для вторичного использования. Сто тысяч выбывших из строя немцев? Добрая весть. 

Александр Брандель

Рахель наскоро проиграла несколько пассажей из Второго концерта Шопена, готовясь к выступлению с группой музыкантов из симфонического оркестра. Выступление должно было состояться на швейной фабрике Франца Кенига.

Она повторила медленное анданте и задумалась совсем не о музыке. Вот еще три оркестранта умерли, да и оставшиеся в живых играют, как мертвые. Вольф ушел на пять дней. Уже третий раз в этом месяце Андрей посылает его на арийскую сторону. Говорили, что не будут его посылать, слишком большой риск, но без него не обойтись. Что бы ей такое придумать? Она так мечтает выйти за него замуж, но папа ни за что не согласится. Отец Вольфа был активным сионистом, да и чем занимается сам Вольф многие знают. Папа не допустит ничего такого, что поколебало бы его репутацию члена Еврейского Совета.

В спальне, лежа на животе, Стефан учил хафтару[59] — готовился к бар-мицве. В ушах звенели мелодии, которые играли мама и сестра. Музыка на него действовала магически: он забывал обо всех несчастьях и ужасах. Он сам не заметил, как перестал читать. Встав с кровати, он подошел к окну. Они только что переехали в эту убогую, но все же гораздо лучшую, чем у большинства других, квартиру. Напротив — бывшая почта. Туда с Гжибовской перебрался Еврейский Совет. Там работает его отец. Перед большим квадратным зданием с колоннами — дерево на крохотном газоне с травой. Единственное на все гетто.

Музыка прекратилась.

Стефан отошел от окна, плюхнулся животом вниз на кровать и стал ждать, пока Рахель снова заиграет — под музыку ему легче было сосредоточиться на занятиях.

Они с сестрой всегда понимали друг друга без слов; теперь же им хотелось поговорить.

Она присела на край кровати и взъерошила ему волосы. Он заворчал.

— Как ты можешь читать это? — спросила она, показывая на ивритский текст. — Как курица лапой водила.

— А твои ноты? Тоже как курица лапой. Хорошо бы, Вольф вернулся и помог мне готовиться. — Стефан закрыл книгу. — Рабби Соломон требует, чтобы мы все знали назубок. Он строгий.

— Стефан, Вольф мне рассказал, что ты уговариваешь его и дядю Андрея позволить тебе распространять подпольную газету. Это правда?

Мальчик молчал.

— Мама об этом знает?

— Нет.

— А ты не думаешь, что должен ей сказать? Что мы будем делать, если с тобой что-нибудь случится?

— Разве ты не понимаешь, Рахель?

— Достаточно того, что дядя Андрей и Вольф этим занимаются, не могу я терять вас всех.

— Если бы только папа... — он замолчал.

— Ты не можешь отвечать за папу, Стефан.

— Мне так стыдно! Я ведь долго старался верить тому, что он мне рассказывал.

— Не суди папу строго, никто не знает, как он страдает.

— Ты-то как можешь так говорить? Если бы не папа, вы с Вольфом давно бы поженились.

— Но он же твой папа, Стефан. Я знаю, рабби Соломон первый тебе скажет, что его нужно уважать.

— Рахель, мама с папой уже не любят друг друга, правда?

— Время теперь такое, Стефан. Все из-за этого проклятого времени.

— Ладно, можешь не объяснять.

— Значит, на следующей неделе ты станешь взрослым мужчиной, — переменила она тему. — Бар-мицва у тебя будет совсем скромная...

— Главное — принести клятву жить как еврей, — ответил он.

— Ты уже взрослый.

— Не волнуйся, Рахель, Вольф вернется. Я слышал, как ты ночью плакала. Не волнуйся. Я все понимаю про тебя и Вольфа и хочу, чтобы ты знала, как я рад, потому что после дяди Андрея он самый лучший человек на земле. Он так хорошо мне объясняет, каким нужно быть и как себя вести — все, что должен был объяснить мне папа...

— Я хочу, чтобы он вернулся, — побледнев, но все же улыбнувшись, сказала Рахель, — я так хочу, чтобы он вернулся...

— Он сказал, что вернется на мою бар-мицву, значит, так оно и будет.

* * *

Кабинет Александра Бранделя временно превратили в синагогу, как это бывало в миллионах других мест на протяжении двух тысяч лет, когда совершались обряды вопреки запрету. Рабби Соломон, облаченный в старинное одеяние раввинов, развернул свиток Торы и запел, повернувшись к тому месту, где должен стоять алтарь и где собрались Ирвин Розенблюм, Андрей, Алекс и еще трое бетарцев. Позади стола жались друг к другу Рахель, Сусанна, Дебора и много друзей Стефана. У дверей одиноко стоял Пауль — тень того человека, который когда-то был доктором Бронским.