Леон Юрис – Милая, 18 (страница 50)

Он сел за стол и написал, кому что оставля­ет. Приписал прощальные слова, промокнул за­писку. Рахель и Вольф ее найдут.

Скрипнула дверь. В комнату вошел Шимон Эден.

— Мы тут установили круглосуточный наблюда­тельный пост в надежде, что вы вернетесь.

Андрей не хотел начинать спор с Шимоном, не хотел, чтобы влияли на его решение, взывали к его совести.

— Я всю жизнь провел в спорах — хватит! — с ходу закричал Андрей.

— Я пришел не спорить, а спросить, что вы собираетесь делать. Мои люди на арийской сто­роне сказали, что вы связались с Романом. При­нял он вас в Армию Крайову?

— Они принимают только польских католиков в десятом поколении.

— Я и сам мог вам это сказать. В партизан­ских отрядах убивают евреев, чтобы забрать их сапоги и оружие. Мог я вам сказать и о том, что Армии Крайовой не нужны еврейские подразделения. Вы собираетесь еще предпринимать по­пытки?

— Да.

— Странный мы народ, Андрей. Индивидуалисты, каких свет не видел. Не дай Бог тронуть наше право искать истину своим собственным путем. Иногда до смешного доходит, сколько у нас от­ветов на один и тот же вопрос. И как мы умеем его запутать своими рассуждениями, даже если это самый что ни на есть простой вопрос.

— Не заговаривайте мне зубы, Шимон. Я ска­зал, что не хочу спорить, а вы меня втягиваете в спор.

— Должен вам сказать, что вы питали слишком большие надежды.

— Я? Единственное, чего я всегда хотел...

— Да знаю я, чего вы всегда хотели. А вам в голову никогда не приходило, что у нас в гет­то нет шестисот тысяч Андреев Андровских? Есть просто люди как люди. Цепляются за жизнь, за магическую кенкарту, дающую им право на прину­дительный труд. А некоторые даже торгуют свои­ми дочерьми... попрошайничают... пресмыкаются...

— У вас нет вождей! — выпалил Андрей.

— Вы забыли, что эту страну растерзали, а вождей убили? У вас хватит духу сказать, что Александр Брандель не вождь? А Дов Земба? А Эммануил Гольдман, думаете, не был вождем? Может, вам пришлось бы краснеть за Вольфа Бранделя? Андрей, Алекс ничего не видит, кро­ме голодных детей, и ничего не слышит, кроме их крика. У него есть только одно стремление — накормить их. Черт подери, он сражается, как лев, только на свой лад...

— Спасибо за лекцию, — Андрей поднялся со стула.

— Да послушайте вы меня еще минутку, — схва­тил его за рукав Шимон.

Андрей вырвал руку, но он слишком уважал Шимона, чтобы грубо выставить его.

— Валяйте.

— Вы лезете на рожон, вам непременно нужно умереть ни за понюшку табаку. Не будет под­польной армии, пока народ ее не хочет. Сейчас у нас конец сорок первого, в сорок втором он уже захочет. Люди слышат о массовых убийствах на востоке, видят, как в гетто каждый день умирают сотнями, они уже не так боятся репрес­сий, как раньше, и не так уже уверены, что Брандель выбрал верный путь для выживания. Андрей, любые идеи, любые мысли хороши или плохи в зависимости от того, наступил для них подходящий момент или нет. Раньше для борьбы подходящий момент не наступил. Теперь он при­ближается. Люди начали подумывать о сопротив­лении, поговаривать о нем. Начали замышлять заговоры, задумываться о снабжении оружием.

Андрей снова сел, а Шимон продолжал гово­рить.

— Так много было упущено, — пробормотал Анд­рей, — так много...

— Свяжитесь снова с Романом.

— С этим негодяем?!

— Оставьте свои чувства в стороне. Нажмите на него относительно оружия.

— Вы с ума сошли, Шимон! Армия Крайова ни шиша нам не даст, они придумают любые отговор­ки. У Петра Варсинского банда головорезов, а в гестапо тысячи доносчиков. Наша связь с арий­ской стороной держится на волоске. Настоящего единства нет, достать оружие негде.

— Вам нужна победа или право сражаться?

— Так вы, значит, теперь на моей стороне, Шимон? Да?

— Купите оружие, — сказал Шимон, вынимая из кармана пачку стозлотовых.

*  *  *

Заслышав на лестнице бодрые шаги Андрея, Габриэла сразу поняла, что случилось что-то хорошее. Он распахнул дверь, весь сияя, выло­жил на стол деньги, подхватил ее на руки и за­кружил по комнате.

Впервые с начала войны Андрей выглядел до­вольным. Нужно было столько сделать, а его же друзья становились ему поперек дороги, но сла­ва Богу, теперь они на его стороне. Поняли еле-еле, что нужно найти способ защищаться самим. Еле-еле и с большим опозданием, но это уже не­важно.

Глава двадцать девятая

Крис оставил машину у входа в гетто напротив площади Желязных ворот. Охранник из польской синей полиции, ковыряя в зубах, проверил его пропуск и поднял шлагбаум. Не успел Крис пройти и нескольких шагов, как к нему подошли двое верзил в длинных серых шинелях и зеркально на­чищенных сапогах — теперь из еврейской полиции.

Крис быстро нашел дорогу. От Рози он знал, что с Деборой легче всего повидаться в приюте на Низкой. Гетто кишело доносчиками, но Крис считал Хорста слишком умным и хитрым, чтобы пользоваться такими грубыми методами, как пря­мая слежка. Хорст и без того держит его на крючке, если будет чересчур давить, может и упустить добычу.

Он шел вдоль стены, за которой ”польский ко­ридор” делил гетто на большое и малое. На ули­цах стояла вонь от неубиравшегося мусора, в нос бил едкий запах гнили. Крис подошел к мос­ту через ”польский коридор” в большое гетто и остановился, как вкопанный: у подножья лестни­цы, ведущей на мост, лежал труп женщины. Крис отступил назад. На Восточном фронте он видел тысячи трупов, но здесь... Умереть от голода — это совсем другое дело. Прохожие обходили труп, не обращая на него внимания.

Крис поднялся на мост. Колючая проволока произвела на него жуткое впечатление. Он по­смотрел вниз на ”польский коридор”. Как часто стоял он там, внизу, глядя оттуда вверх, в на­дежде увидеть Дебору. Там же на него напали хулиганы и избили...

Он быстро направился в большое гетто. Швей­ная фабрика доктора Франца Кенига обнесена ко­лючей проволокой. За ней медленно движутся по­лумертвые от голода рабочие. Усиленно орудует на сторожевых постах еврейская полиция. От этой картины темнеет в глазах.

Он пошел по маленькой площади.

— Нарукавные повязки! Покупайте нарукавные повязки!

— Продаю книги. По двенадцать злотых деся­ток! Спиноза — ползлотого, Талмуд — четверть. Собрание мудрости. Всю жизнь коллекционировал. Купите оптом на растопку. Дайте моей семье прожить еще день!

— Продаю матрац без единой вши! Ручаюсь!

— Подайте злотый, — преградили дорогу Крису двое детей. Кожа да кости. Один, не переста­вая, ныл, второй, поменьше, не поймешь, братик или сестричка, от слабости уже и ныть не мог — только губы дрожали.

— Желаете побыть в женском обществе? Краса­вица. Из хасидской семьи. Девственница. Всего за сто злотых.

— Скрипка моего сына. Привезена из Австрии перед войной. Пожалуйста... замечательный инст­румент.

— Сколько дадите за мое обручальное кольцо? Золото высшей пробы.

Длинная очередь за похлебкой. Задние напира­ют, перешагивают через человека, который упал замертво, не дойдя до окошка раздачи. Старик свалился в канаву из-за голодного обморока — никто даже не взглянул в его сторону. Ребенок сидит, прислонясь к стене. Весь искусан вшами. У него жар. И на него никто не обращает внима­ния. Гремят громкоговорители: ”Ахтунг! Всем евреям четырнадцатого района завтра в восемь ноль-ноль явиться в Еврейский Совет для от­правки на добровольные работы. За неявку — смертная казнь”. Мучные, мясные, овощные ко­роли из Могучей семерки, не теряя времени, ве­дут свою торговлю прямо у стены, в подъездах, во дворах. Посреди улицы Заменгоф стоит нацис­тский сержант из ”Рейнхардского корпуса” Зигхольда Штутце, его объезжают велосипедные рик­ши (основной вид транспорта), каждый рикша останавливается перед ”хозяином”, снимает шап­ку и кланяется. Дзынннь, дзынь-дзынннь! Бит­ком набитый трамвай с большой звездой Давида спереди и по бокам. ”Ахтунг! Всем евреям! Зе­леные талоны на продукты с сегодняшнего дня недействительны”. Кругом развешаны приказы. ”По распоряжению Еврейского Совета, дом №33 по Гусиной объявляется заразным”. Стены облеп­лены остатками подпольных газет и листовок, сорванных еврейской полицией. Еврейская поли­ция. Жирные боровы. Подгоняют дубинками ко­лонну несчастных девушек, тянущуюся на фабри­ку щеток.

Белый, как мел, Крис опустился на стул в ка­бинете Сусанны Геллер. Она закрыла дверь и по­дошла к нему. Он встал, пошатываясь.

— Мне жаль, что я не мог прийти сюда раньше, —  сказал Крис. — Я вернулся с фронта, и на ме­ня навалились всякие неприятности. Вы же знае­те, что мне не так просто сюда попасть.

Сусанна не шевельнулась, не произнесла ни звука.

— Я старался вернуть Рози.

— Не сомневаюсь, что вы сделали все от вас зависящее, — холодно произнесла она, — но хо­рошо, что он в гетто. С его еврейским носом хулиганы все равно не дали бы ему покоя, даже при его легальных документах.

— Где он?

— Мы живем на Милой, 18, там, где все.

— Господи, — вспомнил Крис, — я даже не при­нес вам свадебного подарка.

— Неважно.

— Сусанна, чем я могу вам помочь?

— Более пустого вопроса придумать нельзя, — сказала она, подходя к стеклянной двери и гля­дя на сдвинутые вплотную кровати с сотней ти­фозных детей.

— Сусанна, что я такого сделал...

— Ничего, Крис. Но одно вы сделать можете. Для меня и для Ирвина это будет лучшим сва­дебным подарком. Вы знаете, чем Ирвин занима­ется. Вот я и прошу вас не выдавать его немцам.