Леон Юрис – Милая, 18 (страница 38)

Андрей разделся, сел в глубокое кресло и за­ставил себя успокоиться. Жуткая была поездка. Он только сейчас почувствовал, что за все трое суток спал каких-нибудь несколько часов. За­крыв глаза, он повернулся лицом к солнцу и тут же задремал, согретый теплыми лучами.

... Шум шагов мгновенно разбудил его. Это Га­би, прочитав записку, бегом поднялась наверх. Хлопнула дверь. Габи опустила пакеты с продук­тами прямо на пол и разглядывала Андрея в сгущающихся сумерках. Потом села к нему на коле­ни, положила голову ему на плечо, и так, приль­нув друг к другу, они молчали — только ее вздо­хи нет-нет да прерывали тишину.

Она смотрела на него. Осунувшееся, усталое лицо. С каждым днем его силы иссякают — она это видела. После каждой поездки он возвраща­ется вконец измученным, не перестает грызть себя.

Сейчас, пусть ненадолго, она может подбод­рить его. Андрей блаженно улыбнулся, когда она погладила его по лицу.

— На этот раз было совсем скверно, — сказал он. — Не знаю, как долго я выдержу.

Она ласкала пальцами его глаза, губы, шею, и ему становилось легче.

— Габи...

— Что, дорогой?

— Когда ты рядом, я как будто забываю все на свете. Почему мне так хорошо с тобой?

— Молчи, молчи, отдохни, дорогой, тебе нужно набраться сил.

— Габи, когда они уймутся? Что они от нас хо­тят?

— Молчи, не говори ничего, ни-че-го...

Глава восемнадцатая

Из дневника

Ты не прячь колечко, мама,

Если немец не найдет,

Ганев[44]Макс придет к нам прямо

И себе его возьмет.

Вот такой куплет сочинил Натан-придурок, ко­торый слоняется по гетто и придумывает нечто вроде стихотворных пророчеств. Никто не знает, откуда Натан-придурок взялся, кто его родите­ли, как его фамилия. Одет он в грязные лохмо­тья, спит прямо на улице или в подвалах. Все знают, что он — существо безобидное, и жалеют его. Натан-придурок появляется в самых лучших кафе еврейских районов, исполняет новые купле­ты и получает свой честно заработанный обед. Он предпочитает рыбу, потому что делится ею с десятком, если не больше, бездомных котов, ко­торые ходят за ним по пятам, а он их зовет име­нами членов Еврейского Совета.

А. Б.

*  *  *

Макс Клеперман вырос в трущобах. С малых лет он понял, что жить за счет других легче, чем, упаси Бог, гнуть спину самому и честно трудить­ся. В пять лет, уже отличаясь ловкостью рук, он шнырял по шумному, смрадному толчку на Парисовской площади и лихо тащил все подряд с ручных тележек, которые катили перед собой бо­родатые евреи. А в семь лет он стал специалис­том по укрыванию ворованных вещей.

Когда хорошие еврейские мальчики, такие, как Андрей, разносили покупателям кур, купленных в лавках их отцов, и на них нападали хулига­ны, избивая их и отнимая кур, плохие еврейские мальчики, такие, как Макс, этим хулиганам по­могали: откупали у них кур (и не только кур), а потом на Парисовском базаре перепродавали втридорога.

В четырнадцать лет он успел трижды отсидеть в Павяке: первый раз за кражу, второй — за вы­могательство и третий — за жульничество. В шестнадцать лет он перебрался в подходящий для него район Смочи, заселенный отбросами еврей­ского общества Варшавы. В семнадцать его при­няли полноправным членом ночного клуба ”Гренада” — знаменитой варшавской малины.

С возрастом таланты Макса расцвели еще пыш­нее. Он возглавил банду здоровенных молодчи­ков, которые завладели районом, прилегающим к Гжибовской площади, где были сосредоточены ма­газины строительных материалов, лавки куста­рей, конторы подрядчиков, металлургические за­воды и кирпичные фабрики. При помощи своих мо­лодчиков Макс прокладывал себе дорогу на площадь, пока не прибрал к рукам большую часть торговых сделок, совершавшихся на этой терри­тории. Только профсоюзы мешали ему стать пол­новластным хозяином этого царства. На мизинце у него поблескивал бриллиант в восемь каратов, и пепел от его сигары падал на половину всех строительных контрактов, подписанных в Варшаве.

В ночном клубе ”Гренада” Макс чувствовал се­бя как дома и пользовался уважением даже в гойском преступном мире на Сольце. Но, как это ни странно, в его жизни наступил момент, когда он начал задаваться вопросом, что проку в его тяж­ком труде — все равно он остается ничтожест­вом, никем.

Макс Клеперман не хотел быть никем, он хотел быть уважаемым человеком, как все эти нувори­ши, которые степенно прогуливаются в субботу по Маршалковской. Но завоевать уважение силой не удавалось, и это его бесило. Тогда он решил купить себе уважение за деньги и начал с того, что приобрел красивый особняк у одного аристо­крата, который жил во Франции. Не помогло. Со­седи смотрели на него как на чужака и стара­тельно избегали.

Макс не сдавался. Он нанял дорогого адвока­та и поставил перед ним задачу в трех словах: ”Пусть меня уважают”.

Первым делом адвокат купил два места в боль­шой Тломацкой синагоге, и теперь в дни великих праздников, когда там яблоку негде было упасть, Макс мог продефилировать перед напиравшей на полицейский кордон толпой, которая, ахая и охая, разглядывала избранную публику.

Затем Макс начал участвовать в благотвори­тельной программе: жертвовал на бедных, гладил по головке сирот и учреждал фонды для студен­ческих стипендий. Дела настолько пошли в гору, что он стал членом сразу нескольких профессио­нальных обществ, и начались пышные приемы.

Вскоре Макс стал уважаемым человеком и рас­считал своего адвоката.

Дабы упрочить с таким трудом завоеванное по­ложение, Макс разошелся со своей безграмотной женой, которая вечно вгоняла его в краску. Усло­вия развода привели ее в восторг. Затем он нанял сватов и велел им найти приличную девушку из хорошей религиозной семьи. Подходящей ока­залась Соня Фихштейн. Ее семья согласилась на этот брак, потому что хотела видеть свою дочь устроенной. Для окончательных переговоров при­гласили рабби Соломона.

Рабби Соломон сразу же раскусил маневр, и Макс до того разозлился, что хотел выставить его за дверь, но, узнав, что рабби Соломон пользуется, пожалуй, самым большим уважением в еврейской Варшаве, решил добиться расположения великого человека.

Нет, рабби Соломон не попался на удочку, он просто взвесил все за и против. Измениться Макс не изменится, но погоня за уважением бу­дет удерживать его в определенных рамках и, таким образом, есть надежда, что хоть какая-то часть показной порядочности станет естествен­ной, войдет в его плоть и кровь. Кроме того, других претендентов на Сонину руку не было. И рабби Соломон согласился их обвенчать. С тех пор он стал ангелом-хранителем Максовой души. Тот понимал, как бы ни пыжился, что, кроме раб­би, другой связи со Всевышним у него нет.

Когда немцы захватили Польшу, Макс огорчился — немцев никто не любил. Но он был человеком практичным. Его прошлое как нельзя более соот­ветствовало сложившемуся при немцах стилю жиз­ни — черный рынок, спекуляции, валютные сдел­ки. Действительно, таких широких возможностей прежде не бывало. Более того, с немцами можно иметь дело. Не успел еще улетучиться запах по­роха, как Макс связался с доктором Кенигом и внушил ему, что без его, Макса, помощи немцам не обойтись.

В то время доктор Кениг ломал голову над тем, как открыть публичные дома для немецких сол­дат, при том, что Еврейский Совет не желает ему в этом содействовать. Стремясь доказать Рудольфу Шрекеру свое рвение, доктор Кениг по­ручил Максу раздобыть для начала сто проститу­ток. Теперь, когда Макс стал уважаемым челове­ком, он уже не занимался сам подобными делами, но связи с Сольцем у него сохранились, и за два дня он все уладил. Кениг понял, что нашел незаменимого помощника.

Получив свободу действий, Макс раскинул по всей Варшаве свои щупальца и собрал вокруг се­бя самых отпетых подонков.

Когда немцы ввели принудительный труд, Макс доконал-таки своего старого врага — профсоюзы, прибрав к рукам все строительство, законно за­владев десятками подрядов: поскольку он поль­зовался поддержкой немцев, с ним стоило вести дела.

Главной статьей дохода стала продажа покро­вительства. Когда, скажем, отца или сына хва­тали на улице во время облавы и высылали из Варшавы в трудовой лагерь, Клеперман мог его освободить. За деньги, конечно. Тут он высту­пал в роли благодетеля и, выказывая сочувствие приходившим к нему за помощью родственникам, прикидывал, сколько с них можно содрать. Он рассказывал им, как много денег уходит, чтобы подкупить немцев, но по законам воровской чес­ти ничего с них не брал, пока не освобождал их родственников. Доктор Кениг, Зигхольд Штутце и Рудольф Шрекер тоже неплохо грели на этом руки.

Доходы Макса и шести его помощников увели­чились до того, что позволили ему снять дом на углу Павьей и Любецкой, как раз напротив тюрь­мы, и там обделывать свои делишки. Макса и его помощников прозвали ”Могучей семеркой”.

Когда немцы, издав приказ об описи еврейско­го имущества, назначили доктора Кенига ответ­ственным за нее, Могучая семерка стала его пра­вой рукой.

После приказа о карантине, обязывавшего ев­реев переехать со всех концов Варшавы в отве­денные им районы, там оказалось сто пятьдесят тысяч евреев вместо ранее проживавших восьми­десяти тысяч христиан. За две недели перемеще­ния четверти миллиона человек Могучая семерка сколотила кругленькую сумму. Как представитель Кенига, Макс Клеперман получил право сдавать и продавать квартиры за астрономические суммы, да еще делая ”одолжение” тем, кто мог такие суммы платить. Еще больше подскочили цены на квартиры, когда в Польшу стали прибывать евреи из оккупированных стран.