Леон Виндшайд – Что делает нас людьми (страница 23)
В науке уже давно ведутся дискуссии на эту тему[191]. Ясно, что у людей, скорбящих об утрате, могут развиться психические заболевания, и тогда им нужна профессиональная помощь, от которой их состояние улучшается[192]. Но сама по себе печаль — не заболевание, а естественная реакция. Если отправлять на комплексное лечение скорбящих, это поможет им так же, как если бы наложили гипс на здоровую ногу. «Профессиональная» помощь скорбящим, вылитая всем подряд на голову, не всем поможет[193]. Скорее наоборот. С помощью метаанализа было проанализировано действие терапии и консультаций, которые прошли в ходе 23 исследований свыше 1600 человек[194]. При этом выяснилось, что те, кто получал помощь, чувствовали себя ненамного лучше контрольной группы. Анализ показал, что некоторым было даже лучше без терапии.
Новые исследования даже подвергают сомнению заявленную Фрейдом цель — с помощью «работы над скорбью» полностью прервать связь с умершим. Межчеловеческие отношения прочно закреплены в нашем мозге. Многие скорбящие сообщают, что не испытывают потребности в прерывании связи с ушедшим[195]. Именно это заявил и Фрейд после смерти дочери. Родители желают продолжения отношений с умершим ребенком, хотят преобразовать их и дать им новое толкование, но не терять. Желание сохранять связь с любимыми людьми даже после их смерти долгое время считалось в психологии ненормальным и даже вредным для проживания скорби. Но, согласно более актуальному принципу теории длительных связей (Continuing Bonds Theorie), считается, что это желание исключительно благоприятно для нашей психики и не приносит сложностей. Некоторые скорбящие пишут письма умершим близким. В Сети существуют виртуальные кладбища и веб-мемориалы. Семьи празднуют дни рождения умерших детей и делятся этим событием в соцсетях. На фоне этих тенденций встреча госпожи Янг с Найеон уже не кажется странной.
«Однажды ты преодолеешь эту боль», — такие слова звучат часто. Но нет! Время лечит не все раны. Скорбь о любимом человеке не должна и, возможно, неспособна уйти. Утрата сродни шраму: заживает, но остается навсегда, а иногда болит. Когда по радио звучит песня, которую вы всегда слушали вместе, или в саду зацветают цветы, посаженные ушедшим близким прошлой весной, боль волной снова обрушивается на вас. Йонатан до сих пор иногда предается скорби. Просыпаясь среди ночи от сна, в котором его отец переходит улицу, он снова испытывает боль. Так он говорит.
Мы думаем, что скорбь когда-то исчезает и скорбящие снова становятся «прежними». Но как это возможно, если любимого человека, части тебя, больше нет? Или если смерть унесла ребенка — в результате несчастного случая или болезни? С утратой человека, которого мы любили, меняется многое, что-то уже никогда не будет прежним. Канадский музыкант и автор Нил Пирт в течение года потерял дочь в автокатастрофе и жену в результате онкозаболевания. Он написал очень сильную книгу о периоде скорби, где признаёт, что человека таким, каким он был до утраты, уже не существует[196]. Вспоминая время до потерь, он называет себя «другим парнем». «Мы начинаем с нуля, приходится строить новую версию жизни, в которой мы сможем с этим жить», — пишет он. Речь не о том, чтобы не чувствовать боль утраты, а о том, чтобы научиться жить с ней.
Много лет назад скорбь была заключена в корсет, который до сих пор не дает людям дышать, когда им это особенно необходимо. Замки этого устройства называются «работой скорби». Это фазы, которые, по мнению тогдашнего общества, должны были быть пройдены, а также страх перед «неправильной» скорбью. Такой корсет никогда не подходил людям. Скорбь — удел скорбящих и не подчиняется никаким нормам. Важно открыть тему скорби для обсуждения и изучить ее. По словам моего друга, обсуждение скорби шло ему на пользу. Но когда можно свободно поговорить об этом? В наш быстротечный век подходящее время найти очень трудно. Думаю, мы должны стараться создавать такие моменты, когда мы сможем поговорить друг с другом и поразмышлять о скорби. Тот, кто действительно хочет помочь скорбящему, не должен прятаться за стандартными фразами, ему нужно стремиться решать проблемы. Такие высказывания, как «Всё будет хорошо», «Это нужно пережить» или «В конце концов любой опыт несет какой-то смысл», скорее выражают беспомощность, чем как-то помогают. Однако искренний интерес к скорби друга воспринимается им как поддержка. Прежде всего тогда, когда он может без притворства демонстрировать свои чувства, не ожидая от нас осуждения.
Нужно учитывать, что наши представления о скорби могут сильно отличаться от опыта других людей. Понимая это, мы отказываемся от ожиданий в отношении наших чувств, если однажды на нас хлынет скорбь. Если осознавать, что скорбь приходит волнами, которые уступают место радостному настроению и мыслям о будущем, а желание сохранять связь с умершим естественно, мы, может, и не успокоим боль. Но осознание того, что «правильной» скорби не существует, снимает с нас лишний стресс и освобождает от необходимости искать решение «проблемы».
Для скорби нет решения, потому что любимый человек ушел из жизни. Нам будет его не хватать. Скорбь нельзя ни решить, ни проработать, ее нужно прочувствовать. Нет короткого обходного маршрута слева или справа. Этот путь ведет нас дорогой всех чувств, имеющих отношение к скорби.
Полагают, что скорбь тесно связана с любовью. Скорбь после смерти — цена за любовь при жизни. Оба чувства обрушиваются на нас, не спрашивая ни о наших планах, ни о желаниях. Смерть любимого человека оставляет след, потому что мы любили. След оставляет сам человек, и это очень отрадно и утешительно, поскольку благодаря этому он продолжает жить в будущем. Жизнь после утраты становится иной. Нельзя это пережить, можно только жить с этим. То, что мы чувствуем, никогда не обманывает, поэтому мы не позволим затолкать наши чувства в корсет. Это верно как для отношения к скорби, так и для отношения к любви, а также для всех более сильных и менее заметных чувств, уготовленных нам жизнью.
Оборванная нить. Новый блеск старой добродетели: терпение
Нетерпение требует невозможного, а именно достижения цели без обращения к средствам.
Вечерняя пробка на шоссе А1. Всё стоит. Через 20 минут я должен быть в студии. Кондиционер работает, но меня бросает в жар. Я нетерпеливо постукиваю пальцами левой руки по рулю, а правой кручу ручку радио. Где же информация о пробках? Черт! Я опаздываю. Под давлением стресса хватаюсь за мобильный телефон — непременно Google известна причина пробки. Но телефон выскальзывает и падает между сиденьями. День не задался. Ну почему этот идиот передо мной не проедет хоть чуть-чуть вперед? Соседняя полоса уже давно движется. Ну уступи же, я хотя бы перестроюсь. Вообще-то у меня есть дела намного важнее, чем стоять в этой пробке. Сердце колотится, часы тикают, а я ничего не могу поделать. Кошмар!
Я нетерпеливый человек. Мне трудно сохранять спокойствие, когда что-то меня тормозит: пробка, очередь в кассу или срочно необходимая, но запаздывающая посылка. «Мы откроем для вас кассу номер два». Единственное, что в этот момент удерживает меня от того, чтобы локтями продолжить себе путь вперед, — чувство стыда. Как бы я хотел прорваться. Я люблю, когда всё происходит быстро, и в этом я не одинок.
Согласно опросу, две трети немцев теряют терпение, если в ресторане спустя полчаса ожидания еда всё еще не стоит на столе[197]. Более половины раздражаются, если их собеседник никак не может перейти к сути вопроса[198]. А из почти 20 тыс. опрошенных в ходе исследования в 2008 году всего 5,5% охарактеризовали себя как «очень терпеливых», поставив десять из десяти баллов[199]. Даже если вы считаете себя терпеливыми и в пробке можете остаться невозмутимыми, вам непременно знакомо нехорошее, щекочущее чувство, возникающее, когда человек, с которым вы договорились встретиться, опаздывает или вы задерживаетесь у врача дольше, чем планировали изначально, хотя вам очень нужно было сегодня вернуться за письменный стол. Ожидание и одновременно сохранение спокойствия дается нам с трудом.
Как некоторые люди умудряются быть невозмутимыми в такие моменты, когда другие готовы лопнуть от нетерпения? Это врожденное качество или вопрос воспитания?
Один из известнейших экспериментов на тему нетерпения — маршмеллоу-тест (он же зефирный эксперимент), проведенный психологом Вальтером Мишелем в 1960-х годах[200]. Ученый клал перед четырехлетними детьми лакомство и объяснял им, что они могут съесть зефиринку сейчас или немного подождать и получить вторую. Видеозапись эксперимента трогательна и очаровательна, на ней сразу заметно, какой душевной силы требует от детей проверка на терпеливость. Они пытаются отвести взгляд, тычут в сладость пальчиком и облизывают его, нюхают угощение. Для многих попытки дождаться двойного вознаграждения оканчиваются провалом.
Часть детей, принявших участие в эксперименте, Мишель смог снова найти 20 лет спустя. Ему удалось доказать, что чем дольше дети ждали угощения, тем лучше были их успехи в школе, социальные компетенции и устойчивость к фрустрации. Долгое время этот эксперимент цитировали, чтобы показать, что терпение — отчасти врожденная характеристика. Вывод гласил, что оно не меняется и оказывает решающее влияние на всю дальнейшую жизнь. Но в новейших исследованиях было доказано, что способность детей к самоконтролю в первую очередь зависит от их окружения и опыта. Так, дети женщин с высшим образованием в среднем могут ждать существенно дольше[201]. Селеста Кидд, которая во время обучения в аспирантуре Рочестерского университета работала в приюте для бездомных семей, предположила, что живущие там дети, какими бы разными они ни были в остальном, сразу съели бы маршмеллоу. Окружение научило их брать всё, что возможно взять. Это предположение Кидд проверила в ходе исследования, проведя слегка модифицированный эксперимент[202]. Она дала детям обещание, которое вскоре нарушила. В результате разочарованные дети выдержали только половину времени от того, сколько ждали те, кто не испытал разочарования. Таким образом, опыт, полученный в определенном окружении, действительно повлиял на то, с какой готовностью дети могли ждать.