Leon Rain – Семь смертей доктора Марка (страница 7)

И снова все присели, и зал никак не мог успокоиться. Не в бровь, а в глаз бьёт товарищ Кожников! Каждое слово – гвоздь в гроб врагов советской власти! И вновь подленький червячок зашевелился в груди, должен ли он после собрания пойти и рассказать в парторганизации о своих непутёвых брате и о дяде? Пусть партия решит, что с ним делать, не с братом и дядей, теми органы занимаются, а с ним, с Марком, пусть дадут ему любое задание, пусть проверяют его как считают нужным. Он докажет, что нет у партии и лично товарища Сталина никого вернее. Решено: молчать более он не имеет никакого права, иначе его самого можно будет обвинить во вражеских настроениях и намерениях. Итак, путь намечен, обидно, конечно, Марк представил, как на него будут смотреть остальные студенты и говнюк Щипак, то-то у того будет радости. Марк даже услышал, как Щипак произносит со своим деревенским произношением, что вот, мол, товарищи, не ошибся своим классовым чутьём Щипак, раскусил он врага и сделал это раньше всех. Неужели Марку придётся доставить ему такое удовольствие? Неужели он менее верен партии, чем тот же Щипак или кто другой? Как стыдно будет перед ребятами, хотя в чём он виноват? Мишка вообще старше на сколько! Ему сейчас тридцать три, а Марку двадцать два, что между ними общего, кроме нескольких встреч за общим праздничным столом? Да и вообще, Мишка на него и внимания толком не обращал по причине молодости. А в последнее время они и не виделись вовсе, а уж о политике сроду не говорили. Так и его семья ни в чём таком замечена не была, если б было что, то наверняка он бы краем уха услыхал. Плохо, что фамилия у них одна, будь разные, то отмолчался бы, авось и пронесло бы.

Ох уж этот авось, как пронесёт – костей не соберёшь. Нет, еврею русский авось никак не подходит, здесь наверняка нужно. Для начала он разоружится перед партией.

– И, как я уже говорил, товарищи, наш славный нарком, товарищ Ежов, железной рукой в ежовой рукавице вычищает всю нечисть оттуда, где она затаилась. Можете верить моему слову коммуниста, скоро в нашей стране не останется ни одного уголочка, где сможет утаиться от справедливого возмездия антисоветская сволочь!

В это раз аплодировали уже сидя, устали вставать, да и имя великого Сталина произнесено не было. А товарищ Ежов, хоть и наш в доску, но всё же не товарищ Сталин, чтобы вскакивать всякий раз. Уже просклоняли и осудили Зиновьева с Каменевым, Радека с Пятаковым, а собрание всё не заканчивалось. Ну вот парторг высказал линию партии по Кемеровскому делу, призвал всех разоружиться и пригрозил всевозможными карами недобитым врагам, пообещав, что партия доберётся до каждого и никто не сумеет укрыться от её всепроникающего ока и длинной руки пролетарского правосудия. Марк сжался, скоро вычислят и вычистят. Он представил собрание, на котором ему задают вопросы.

– Как вы посмели, бывший комсомолец Цалихин, утаить от партии, что вы являетесь родственником арестованных врагов народа?

– Вам ведь было известно, Цалихин, что ваши родственники были арестованы?

– Скажите, Цалихин, сколько времени вы собирались обманывать партию и лично товарища Сталина?

– Я же говорил, он друг Троцкого! Евреи все такие!

Марк сжался, картина собрания так реально возникла перед ним, и ему стало так жаль себя, такого молодого, подающего надежды, будущего врача. Он собирался дожить до коммунизма и мировой революции, а его могут просто записать во враги народа и… тут ему сделалось совсем нехорошо, – могут даже расстрелять.

– Так вот, дорогие мои строители коммунизма, верные ленинцы-сталинцы, я хочу спросить у вас, какого наказания заслуживают наши враги? Имеем ли мы право в такой тяжёлый для страны момент проявлять снисхождение к тем, кто хочет задушить молодую советскую власть, думая, что она временная? Ан нет, власть эта народная, силой отобранная у врагов, обильно политая кровью тех, кому, к сожалению, уже не придётся увидеть восход новой коммунистической эры во всём мире. И лично мне, товарищи, очень больно, когда я вспоминаю верных борцов за наше дело, что бы они сказали, имеем мы право на жалость? А, товарищи? Ответьте мне!

– Не-е-ет!

– Не имеем!

И опять задрожал старенький институтский корпус от дружных возгласов. И завибрировали стёкла в аудитории, да как ещё не повылетали. А осколки неразбитых стёкол уже у Марка в сердце. И как будущий врач он точно знает, что не выжить ему с такими ранами. Всю душу Мишка и дядя Евсей ему изрезали! Ну куда их потянуло и зачем? Ведь происхождение у них у всех самое что ни на есть пролетарское, живи при нынешней власти да радуйся, тут тебе и учёба за государственный счёт, когда такое было, чтоб еврей в Государстве Российском при царе мог бесплатно высшее образование получить? Ну рассказывали ему про самородков, которых даже при царе брали на обучение, да только тогда их единицы были, а сейчас вон их сколько. Вон и Гуревич, и Либерзон, Шапира, Дольский, Дворкин, Эдельман, Кемельмахер да ещё куча. Всех и не пересчитать, эх, Мишка, ох, дядя Евсей, что же вы наделали, так подвели.

– Так что товарищи, какой приговор мы потребуем для этих негодяев, посягнувших на наш строй? А, товарищи?

И сначала разрозненные, а потом всё крепнущие голоса раз за разом в унисон кричали:

– Смерть! Смерть! Смерть! Смерть!

И Марк тоже кричал. И так же делал взмах рукой со сжатым кулаком, как и все, требуя справедливого возмездия для врагов. Но что-то уже оборвалось в груди, и взмах уже не был самым резким, и кричал он недостаточно громко. Марк тут же спохватился, что он скажет после собрания в парткоме, если любой наблюдающий за ним сейчас (а они стоят и наблюдают, там и ректор, и проректор, и завкафедрами, никто не может остаться в стороне от классовой борьбы) сможет сказать, что он вёл себя самым преступным образом, недостаточно выступая против врагов. О какой участи для себя он может думать при таком поведении?

– Смерть! Смерть! Смерть! Смерть!

Да, точно, его тоже следует арестовать и судить. За малодушие, за предательство интересов всего советского народа. Как жаль, завтра в поход, под знамёна партии, все выступят, даже Щипак, а он как заклятый враг останется дома. Да хорошо б, если дома, наверняка посадят в тюрьму, да и есть за что.

– Спасибо, товарищи студенты! Я с большой гордостью доложу нашим старшим товарищам из областного комитета партии, а также руководителям наших доблестных органов о вашей всеобъемлющей поддержке! Низкий поклон вам от меня, от всех наших товарищей, что день и ночь бьются с притаившимся врагом. Я надеюсь, что кто-нибудь из наших вышестоящих товарищей сможет доложить самому товарищу Сталину о том, что весь медицинский институт поддерживает его в борьбе против врагов!

И снова все поднялись при упоминании самого священного для всех советских людей имени. И снова все в едином порыве. И только он, Марк, чувствует себя неуютно, неужели ему предстоит стать чужим для всех этих людей? Да, он принял единственное верное решение, он не может больше быть в стороне от классовой борьбы. Он идёт в партком и всё рассказывает.

Закончилось собрание, все потянулись к выходу, Марк замер, вот сейчас момент истины. Кто он, затаившийся враг или честный комсомолец, хватит ли у него духу сделать то, о чём он сейчас думал? И должен ли он отречься от Мишки и дяди Евсея? Нет, нужно спросить себя по-другому, есть ли хоть кто-то на свете, кого он, Марк Цалихин, не готов принести в жертву за святые идеалы всемирной революции? Марк мысленно перебрал всех ближайших родственников. Как хочется взять их всех в светлое будущее, но если партия потребует, он должен будет без колебаний сделать выбор. А разве он его ещё не сделал? Ведь он уже берёт свой портфель и идёт, ну же, враг, бери портфель, бери, бери, бери! Вот, взял, а почему ноги как ватные, ведь воронок ещё не стоит у корпуса, поджидая его. Ведь он сам, добровольно, ведь это должны зачесть, они не имеют права не зачесть! Шаг, ещё шаг, как тяжело даётся путь к личной духовной свободе, к правде, но он обязан всё пройти до конца, это его крест. Вот ещё пару шагов, вот сейчас, парторг освободится, и Марк ему всё расскажет. Хорошо бы, конечно, чтобы все эти подпевалы, что вечно лезут в любую щель, чтобы только высунуться оттуда и показать свою значимость, наконец отлипли и они смогли поговорить с глазу на глаз. Парторг – мужик что надо, он должен понять и помочь. А, собственно, какой помощи Марк ждёт от него? И в ушах зазвенело противное: «Смерть! Смерть! Смерть»! И Марк представил парторга на трибуне и себя, стоящего под охраной, связанного верёвками, а конец обязательно будет в руках у Щипака – тот уж его не упустит.

Марк подошёл и прислушался.

– Скажите, Григорий Фёдорович, а как быть, если органы арестовали человека, а он оказался невиновным?

– Ну, во-первых, товарищи, кто-нибудь ещё сомневается, что наши органы могут арестовать невиновного? А во-вторых, у нас в стране верховенство закона. Последнюю точку ставит в обвинении суд. То есть теоретически, пока суд не сказал своё слово, человека нельзя назвать виновным.

– Даже если он арестован и уже несколько месяцев под следствием?

– Разумеется.

– И если он окажется невиновным. Ну… чисто теоретически, его могут освободить и снять все обвинения?