Леон Ортис – Слова, из которых я сделан (страница 3)

– В лингвистике это называется «вещественная коннотация», – подхватила Елена. – Абстрактное понятие в русском языке обязательно сопровождается конкретным, телесным образом. Тоска – она «гложет», «сосёт под ложечкой». Радость – «переполняет», «распирает». Горе – «придавило», «легло камнем». Мы не можем просто знать, что нам грустно, – мы должны это прочувствовать физически.

– И вот здесь кроется ответ на ваш вопрос о работе. Ваши сотрудники не могут работать с абстрактными целями вроде «прибыль квартала» или «эффективность». Для них это пустые звуки. Чтобы они заработали, цель должна стать осязаемой – «чтобы начальник не орал», «чтобы премию дали на руки», «чтобы коллеги не смотрели косо». Западный человек видит цель и идёт к ней линейно, потому что его язык приучил его к абстрактным конструкциям. Русский сначала должен прочувствовать цель, представить её в виде конкретного образа, и только потом сможет двигаться. А если образ не появляется – он впадает в апатию.

Генеральный покачал головой, но в его глазах появился интерес.

– То есть мои люди не работают, потому что не могут почувствовать отчёт?

– Именно. Отчёт для них – абстракция. А шум, который мы включим, поможет их мозгу перестать искать эти образы вовне и начать создавать внутреннюю структуру. Пустота лечит пустоту.

– То есть они будут лучше работать, потому что внутри у них всё устаканится?

– Примерно так. Первое время этот шум будет раздражать. Мозг попытается отгородиться, и самый простой способ – углубиться в работу, чтобы не замечать раздражитель. Люди станут более сосредоточенными просто ради того, чтобы спастись от гула.

– А потом?

– А потом, через несколько недель, раздражение пройдёт. Но новый паттерн – погружённость в работу – закрепится. Мозг привыкнет, что нормальное состояние – это концентрация. И главное: никакого английского, никакого западного мышления. Просто немного другая нейронная динамика. Ваши сотрудники останутся русскими, не начнут требовать зарплату как в Лондоне, но работать будут эффективнее.

Генеральный постучал пальцами по столу.

– А они не догадаются? Не начнут возмущаться?

– Будут, – спокойно ответил Мельгунов. – Первые две недели точно. Головные боли, раздражительность, жалобы. Но это пройдёт.

– А если не пройдёт?

– Пройдёт. Люди будут терпеть, потому что боятся остаться без дохода. А через месяц привыкнут и перестанут замечать.

– И что им говорить?

– Скажете, что новая система вентиляции, что идёт настройка, что это временно. Легенду придумаем, не в первый раз.

Генеральный встал, подошёл к стеклянной стене. Посмотрел на опенспейс, где сотрудники кто тыкал в телефон, кто смотрел в окно, кто просто сидел с отсутствующим видом.

– А это безопасно? Для здоровья? – спросил он, не оборачиваясь.

– Абсолютно, – твёрдо заявила Елена. – Мы проводили испытания на добровольцах. Никаких органических изменений. Никакого вреда для слуха или нервной системы. Просто звук. Пустой звук.

– Пустой звук, – повторил генеральный. – Забавно.

– Можно и так сказать, – улыбнулся Мельгунов. – Чистый звук без значения – это как чистая форма, которую мозг наполняет содержанием сам. В результате содержание оказывается более упорядоченным, более соответствующим внутренним структурам, а не внешнему хаосу.

Генеральный помолчал ещё минуту, потом резко повернулся.

– Хорошо. Давайте попробуем. Но моя подпись только под договором на акустические работы.

– Разумеется, – кивнул Мельгунов.

Они обменялись рукопожатиями.

Через неделю в офисе под потолком появились небольшие динамики, аккуратно вмонтированные в вентиляционные решётки. Начальство объявило: модернизация системы кондиционирования, теперь будет работать тише и эффективнее, но первые дни возможны посторонние шумы – идёт настройка.

Никто не придал значения. Ну, подумаешь, ремонт.

А в опенспейсе, за своим столом у окна, сидел Платон и смотрел на серое небо. До обеда было ещё далеко, до конца рабочего дня – ещё дальше. Он вздохнул и перевёл взгляд на таблицу Excel.

Глава 3. Гул

В понедельник утром Платон вошёл в офис ровно за пять минут до начала рабочего дня, опустился на свой стул, включил компьютер и уставился в окно, пока система загружалась.

Он не сразу заметил гул. Точнее, он его вообще не заметил. Гул был просто частью фона, как свет люминесцентных ламп или шум вентиляции, которая всегда работала.

К обеду началось.

– Что за хрень? – громко спросил кто-то из дальнего ряда.

Платон поднял глаза. Над перегородками торчали головы, повёрнутые в одну сторону – к потолку. Там, в вентиляционной решётке, что-то слегка вибрировало.

– Гудит, – объяснил парень из IT. – С утра гудит, а теперь вообще мозг выносит.

– А я думал, мне показалось, – отозвалась девушка с другого ряда.

Платон прислушался. Действительно, гул был. Низкий и ровный. Но не настолько надоедливый, чтобы тратить на него внимание.

К вечеру жаловались уже все. Кто-то ходил к начальству, но вернулся с новостью: «Сказали, это новая система кондиционирования. Огромных денег стоит. Потерпите, мол, пару недель, потом нормально будет».

Народ поворчал и успокоился.

Однако вторник начался с того же гула. И тех же недовольств.

– Не могу сосредоточиться, – капризничала Марина из отдела продаж, проходя мимо. – Как будто муха в ухо залетела.

– А мне кажется, что поезд приближается, где-то совсем рядом, – сказал кто-то.

Но к концу недели жалобы стали тише. Люди устали реагировать. Гул стал привычным. О нём забыли. И только изредка кто-то морщился, прикладывая руку к виску, но молчал.

Платон сидел за своим столом и смотрел в окно. Временами прислушиваясь, он вскоре начал замечать, что гул не всегда одинаков. Иногда он становился чуть выше, иногда чуть ниже. И в нём появлялись едва уловимые колебания.

Платон не придавал этому какого-то особого значения, а просто отмечал для себя и тут же забывал. Пока не случилось странное: однажды гул исчез. Совсем. И в офисе стало тихо.

А потом гул снова вернулся.

Примерно через час это повторилось. Гул пропал и снова возник. Но в этот момент Платон явственно услышал слово – прямо в голове, беззвучно, но отчётливо: «’г’ву».

Слово начиналось не согласной и не гласной. Оно начиналось напряжением. Обычные слова идут изнутри наружу. Это же наоборот. Когда он пытался его сказать, ощущение было такое, будто звук входит в него, а не выходит.

Платон замер: что за «’г’ву»? Что это значит?

Он посмотрел на свою старую кружку с потёртым логотипом. И подумал: «’г’ву».

Платон не произносил вслух. Он даже не был уверен, что вообще способен это произнести, при всем желании. Однако слово вырвалось наружу некоей волной. Или энергией. В тот же момент кружка в его руках дёрнулась. По керамике побежали тонкие трещины – тысячи мельчайших линий, расходящихся паутиной от центра к краям. Платон видел, как они появляются, как растут, как покрывают всю поверхность. Он хотел разжать пальцы, выронить кружку, но не успел.

БАХ.

По помещению прокатилась звуковая волна взорвавшейся петарды. Кружка разлетелась на сотни осколков, брызнувших во все стороны – на стол, на клавиатуру, на монитор, на самого Платона.

Несколько сотрудников от неожиданного грохота повскакивали со своих мест. Все головы повернулись в сторону Платона. А он смотрел на пустые ладони и не мог понять, что произошло. Пальцы, только что сжимавшие керамику, слегка подрагивали в воздухе, всё ещё храня форму несуществующего предмета. Руки дрожали, как если бы по ним только что пропустили электрический разряд. Он попытался сжать их в кулаки, чтобы унять эту противную вибрацию, но пальцы слушались плохо, двигаясь рывками.

В ушах стоял тонкий, пронзительный звон – эхо громкого хлопка никак не хотело отпускать барабанные перепонки. Платон сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и по коже под рубашкой пробежал табун ледяных мурашек. Где-то в животе образовалась холодная пустота, а сердце, наоборот, колотилось где-то в горле.

– Она сама… – начал он и осекся.

Марина вышла из-за своей перегородки, посмотрела на него взглядом, полным испуга и любопытства.

– У тебя лицо все белое, – сказала она.

Платон встал и направился в туалет.

В раковине он включил воду и посмотрел на себя в зеркало. Лицо действительно было бледным.

Когда он вернулся, к его столу уже подошла уборщица с веником и совком. Она молча сметала осколки, косясь на Платона. Коллеги делали вид, что работают, но Платон чувствовал на себе десятки взглядов.

До конца рабочего дня оставалось три часа. Платон просидел их, не отрываясь от монитора. Он боялся пошевелиться. Боялся, что если снова к чему-то прикоснётся, это повторится.

В пять часов Платон собрал вещи и вышел. В коридоре его догнала Марина.

– Платон, подожди.

Он остановился. Марина подошла ближе, понизила голос: