Леока Хабарова – Последний демиург (страница 24)
– Милорд... – прошептала. – Вы... очнулись?
Ответа не последовало. Собрав волю в кулак и кусая губы, Вереск приблизилась к больному. Надо же! Померещилось... Парень всё так же мирно спал: ни тебе остекленелого взгляда, ни пугающей ухмылки. Ничего...
Чёрт! Вереск обругала себя последними словами и с ногами забралась в кресло у постели. Укуталась в плед. Вот чёрт! Чуть сердце не разорвалось. Права Милда, права. Надо дать себе роздых и по-человечески выспаться. Не перехватить часок, сидя в неудобной позе, а улечься на кровать и провалиться в глубокий сладкий...
Что это?
Вереск ощутила чьё-то присутствие так остро, как буревестники чуют шторм.
Руки вцепились в подлокотники, а взгляд во тьму. Никого. Ничего. Но... откуда же это странное, пугающее чувство, будто кто-то стоит и смотрит на неё. Смотрит внимательно, словно чего-то ждёт. Вереск подумала о безликой женщине и нервно сглотнула.
– Она всего лишь плод моего воображения, – сказала себе Вереск, и мутная тревога стала растворяться, как сахар в кипятке. – Кошмарное видение, не более.
Хотелось зажечь свечу. Хотелось мучительно, до рези в печёнке. Зажечь свечу и убедиться, что за спинкой кресла не стоИт призрак второй жены князя Тито. Не стоИт, не дышит в затылок, не протягивает бледных рук с корявыми узловатыми пальцами.
Дрожащей рукой Вереск вытащила огниво из кармана передника. Ударила кресалом о кремень и запалила трут. Во мраке заплясало трепетное пламя.
Ну а теперь... надо оглянуться.
Она задержала дыхание и повернулась резко, будто намеревалась застать неведомое чудовище врасплох. И опять: никого. Ничего.
– Я схожу с ума, – пробормотала Вереск и схватила с прикроватной тумбы кружку, в которой осталось немного воды. Выпила залпом. – Схожу с ума.
Когда скрипнули половицы, и за дверью мелькнула тень, от леденящего липкого страха не осталось и следа.
Милда, – поняла Вереск и устало вздохнула: бояться и трястись от каждого шороха порядком надоело.
Предложу старушке разделить трапезу, – решила Вереск. – За разговором ночь промелькнёт, не заметишь. Милда великолепно разбирается в травах и знает целую кучу древних легенд и поверий: с ней не соскучишься. Да и с Аваном если что поможет. А норов у служанки так крут, что призраки сюда при ней и не сунутся.
Но что же она медлит? Почему не стучит? Стоит себе за дверью со свечой и тяжело, со свистом, дышит, будто пробежала без остановки целую лигу.
– Милда! – тихонько окликнула Вереск. Она понимала, что Авана сейчас не разбудит и пушечный залп, но кричать в голос не рискнула. – Милда, ты чего там...
– Миледи! – тонкий голосок за дверью звучал надрывно, перемежаясь всхлипами. – Миледи, откройте! Пустите меня, умоляю! Она... гонится за мной! Впустите же меня! Откройте! Это я... Дара!
Глава двадцать шестая
Дара…
Вереск застыла, не в силах пошевелиться.
Дара…
Та самая Дара, которую она собственноручно обмыла и нарядила в погребальный саван перед тем, как проводить в последний путь…
– Откройте! – молил знакомый голос. – Откройте же! Она уже близко! Она…
Страх обрушился лавиной, а леденящая тревога обратилась паникой. Обжигающей, точно брызги кипящего масла. Куда бежать? Кого звать на помощь?
Никто не придёт. Никто не поможет. Никто не видит призраков. Не видит и не слышит. Никто.
Дара умерла, – убеждала себя Вереск, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. – Умерла. Её нет. Нет!
Крики стихли. Но наступившая тишина показалась такой зловещей, что Вереск закусила губу, вслушиваясь в мрачное безмолвие.
Смех.
Это, определённо, был смех. Отрывистый, сухой и недобрый.
– Мне всё это кажется, – хрипло прошептала Вереск, в надежде, что звук собственного голоса прогонит наваждение, но кошмар не отступил: свет, что лился из-под двери, стал ярче, словно вместо свечи кто-то зажёг сотню факелов. А сама дверь…
Доски гнили прямо на глазах, покрываясь сероватой плесенью. Засов за мгновение проржавел так, будто полвека пролежал на дне моря.
– Милостивые небеса! – пролепетала Вереск, и дверь распахнулась. Опочивальня Авана наполнилась красным мерцанием: алые блики плясали на потолке, багряные тени забились в углы, по стенам разлились кровавые отсветы.
– Иди к нам! – звали призраки. – Мы ждём тебя! Мы так долго ждём тебя, Вереск!
И Вереск пошла. Точнее, её понесли ноги. Прямо как в тот раз, в северном крыле, когда Безликая заманила её в ловушку.
– Иди же к нам!
– Нет! – Она надрывно закричала, но крик утонул в шорохах, скрипах и леденящем кровь невнятном бормотании. – Нет! Нет!
Дверь проглотила её и исчезла. Вереск обнаружила, что стоит, обнажённая, на винтовой лестнице без начала и конца: стёртые ступени поднимались вверх, растворяясь в непроглядной мгле, и витками спускались вниз, туда, где тьма полыхала алым. Обветшавшие стены, казалось, были раскалены: от них исходил жар, как от шкварчащих сковород Милды. По шершавой поверхности, образуя замысловатые узоры, разбегались трещины. Тяжёлый воздух пах серой и кровью.
Вереск отчаянно пыталась прикрыть наготу руками. Мысли путались и скакали, точно саранча. Где я? – думала она. – Куда исчезла одежда? Как отсюда выбраться?
– Сюда! –
Вереск поспешила на зов. С каждым витком становилось всё жарче, и она испугалась, что спускается в саму преисподнюю. Кожа лоснилась от пота, волосы растрепались и спутались, а босые ступни шлёпали по каменным ступеням. Нагота больше не смущала: Вереск начисто забыла о ней, растворяясь в мареве пугающих видений, звуков и запахов.
– Сюда! Сюда!
Лестница не думала кончаться. Оставив позади тысячу ступеней и сотню витков, Вереск привалилась к горячей стене и шумно выдохнула.
В боку кололо, к горлу подкатывала тошнота, пот заливал глаза, а страх – душу.
– Должен быть выход, – повторила Вереск вслух, и продолжила путь. – Я должна отсюда выбраться. Должна!
– Сюда, миледи! – звала Дара. – Сюда!
Ступени привели к двери. Такую же дверь Вереск видела в северном крыле. В такую же дверь её засосало сегодня…
Судорожно сглотнув, она положила мокрую от пота ладонь на проржавевший засов, потянула рукоять и вздрогнула от оглушительного скрежета, а спустя секунду её ослепил яркий свет…
Пары танцевали. Кавалеры в расшитых золотом камзолах и дамы в пышных платьях скользили по паркету. Откуда-то сверху лилась музыка, заполняя собой всё пространство. В просторном зале не было свечей: светились сами стены, пол мерцал, а потолок переливался разноцветными бликами.
Вереск замерла, не веря глазам.
Что здесь происходит? Что. Здесь. Происходит?!
Она прикрыла руками всё, что сумела, но этого было явно не достаточно.
Голая! Она совершенно голая среди толпы разодетых нобилей!
Что? Что может быть хуже?
И тут Вереск поняла… Поняла,