Лео Витман – Ропот Бездны (страница 30)
На шестом месяце беременности ее кошмары ожили и стали столь же реальными, как слуги, дежурившие в покоях. Она увидела его, стоящего у ее кровати: юношу с незнакомым лицом и глазами, столь похожими на ее собственные. Он был облачен в темные одежды, не похожие на одеяния жрецов, а с его рук непрерывным потоком лилась кровь. Ишари знала, что смотрит на своего еще не рожденного ребенка. Она кричала и кричала, пока голос не покинул ее. Никто, кроме нее, не видел, как в покоях становится все больше и больше крови. Стекая с рук ожившего кошмара, она покрыла весь пол.
К девятому месяцу Ишари думала, что не переживет родов. Разрешение выдалось долгим и мучительным. И он, ее кошмар, все время был рядом – неподвижно стоял и смотрел на нее, а потом дотронулся до ее щеки. Кровавый ручеек сбежал вниз по ее лицу. Затем раздался первый крик ребенка, и безумные видения оставили ее.
Энки родился в полуночный час, и Ишари тут же отослала младенца подальше. Ей не хотелось касаться младенца, смотреть на него. Ее сердце ведало: он принесет смерть.
Эрра, разумеется, не понимал ее страхов. Многих уступок ей стоило согласие супруга отправить младшего сына подальше от семьи.
– Это все твоя вина, Ишари! – Лугаль ворвался без предупреждения. – Пошли вон! – рявкнул он слугам, и те не посмели ослушаться.
Они исчезли из комнаты быстрее утренней прохлады в летний день.
– Твоя дурная кровь! Я ни к чему не причастен! Почему Нергал призвал и меня?! Я лишь пару раз видел твоего щенка и никогда не советовал ему бежать из обители.
– Понимаю твою дилемму.
– Так скажи ему, что я невиновен!
– О, конечно, Лугаль. Будь уверен: я слов не пожалею.
Ишари усмехнулась, предвкушая, как Лугаль взорвется от ярости. Увы, представление оборвал приход Нергала. Одежды вершителя запылились после путешествия, на бесстрастном лице, впервые на памяти Ишари, проступила эмоция – раздражение.
– В-вершитель!
Лугаль подскочил как ужаленный. Ишари осталась сидеть, делая вид, что ничего необычного в появлении Нергала нет.
– Я ни при чем! Энки сбежал без моего ведома. Его семья – вот кого нужно допросить! Неизвестно, что они еще планируют!
Нергал громко выдохнул. Терпение покидало его.
– Лугаль, ты объявил наследника без ведома вершителей.
– Я… я… я… это не так!
– Не так? Высокородные семьи засвидетельствовали это. Все они лгут?
– Нет! Нет… Я имел в виду…
Лугаль заозирался, ища поддержки.
Ишари на него не смотрела.
– Ты посмел пойти против вершителей, Лугаль.
– Нет! Я следовал вашим приказам! Вершитель велел объявить Шархи наследником! Вершитель Маар! Тот, рыжий! Все время скалился, забавлялся! Спросите его!
– Ложь!
– Ашу мне свидетели! Я говорю правду!
– Когда это случилось?
– Я… через несколько дней после вашего отъезда? Точно не п-помню. – Лугаль тяжело сглотнул.
– Ступай и объяви нового властителя, Лугаль. Им будет Варасса из семьи Дадуш.
– Я… я… я так и сделаю! Сейчас же так и сделаю!
Лугаль поспешил уйти и дважды запнулся о полы одежд. Ишари бы посмеялась над его неуклюжестью, но горло ее сдавило от одного взгляда Нергала.
– Твой сын будет наказан.
– Энки не часть моей семьи. Вся обитель – свидетель этому, вершитель. Мы без лишней огласки отреклись от него давным-давно – его имени нет в родовых книгах, сами проверьте. Моя семья…
– В Бездну твою семью! – Вершитель повысил голос – и в нем промелькнуло что-то человеческое. – Ты была в курсе планов мальчишки, Ишари?
– Нет. Я не знаю ничего о его жизни. И не хочу знать.
Но она узнает – Ишари не сомневалась. И не только она. Ее сын прольет столько крови, что окрасит ею все реки Аккоро.
– Какая предусмотрительность, Ишари! Заранее отреклась от сына. Ты определенно что-то утаиваешь…
Ишари промолчала.
– Я найду его, Ишари. Найду и заставлю заплатить за преступления.
Вершитель покинул дворец, но Ишари еще долго не могла выдавить из себя ни слова. Она чувствовала: погибель подбирается к ее роду.
Заброшенное поселение провоняло гнилью – люди ушли так быстро, что не взяли с собой в дорогу ничего, даже снедь. Через щели в стене покосившегося амбара проглядывали невзрачные маленькие домики: у одних обрушилась крыша, у других не было дверей.
Энки старался не обращать внимания на пустующие проемы – ему мерещились тени, сновавшие по углам покинутых жилищ.
Метка проклятия, выжженная на трухлявом дереве, велела путникам не приближаться к деревне. Энки и Шархи ее попросту проигнорировали. Два дня пути без сна иссушили их – усталость заполнила тело и не оставила другого выбора. На дрожащих от напряжения ногах они зашли в первый подвернувшийся дом и повалились на покрытый грязной соломой пол. А дальше – темнота, лишенная покоя.
Энки снилось, что он продолжает бежать, а в спину вот-вот вонзится стрела. Молодой жрец чувствовал боль – она терзала все тело, особенно ноги. Ступни будто погрузили в раскаленные угли или раз за разом полосовали кожу кинжалами.
Энки со стоном открыл глаза и не сразу понял, где находится. Старый амбар вернул воспоминания прошлых дней, но сосредоточиться на них не получалось. Холод и жар волнами накатывали на него, разгоняя здравые мысли. Энки облизал пересохшие губы и с трудом сел. Жажда, которой он никогда не испытывал до этого, выжгла все желания, кроме одного – вдоволь напиться.
Скрипнули доски – в амбар вошел Шархи. Он нес ветхий мешок и ведерко с водой.
– Очнулся? Отлично. Времени у нас мало. Нельзя засиживаться на одном месте. Я нашел кое-что из вещей. Хозяева все побросали – думали, что их пожитки прокляты, как и земля родного поселения. Может, и так, но выбирать не приходится.
Шархи поставил рядом с Энки ведро и пару глиняных баночек.
– Нужно промыть раны на ногах. Я нашел какие-то мази, вроде должны помочь. У низкорожденных нет целителей, так что они готовят лекарства по семейным рецептам. Вот, пей.
Предложенному бурдюку Энки уделил куда больше внимания – припал к горлышку и пил, пока не начал задыхаться. Затхлого вкуса воды он почти не почувствовал. Отложив бурдюк в сторону, Энки перевел взгляд на свои руки. Крови не было: он смыл ее в первом попавшемся на пути озере – оттирал кожу, пока она не покраснела. Алые разводы – свидетельство отнятой жизни – давно исчезли. Но сколько бы ни тер кожу песком, Энки все равно их видел.
– Еда тоже есть.
В раскрытую ладонь Энки положили черствый хлеб, покрытый налетом плесени.
– Я не голоден.
– Ешь, если не хочешь свалиться с ног и стать легкой добычей…
Свою порцию хлеба Шархи проглотил за считаные секунды. При этом он постоянно осторожно выглядывал из амбара и шептал: «Пока не заявились».
– Они все продумали, Энки. Высокородные клялись перед вершителями, что не пойдут против отца, не причинят ему вреда сами и никому не прикажут. Они не могли выступить открыто, но задурили отца так, что он отдал приказ воинам покинуть город. Высокородным оставалось умолчать о надвигающемся нападении северян…
Энки жевал хлеб и едва ли прислушивался к хриплому шепоту Шархи. Мир вертелся, обжигая то холодом, то жаром. В одно мгновение жрец сидел, пережевывая хлеб, а в другое смотрел на кружившуюся деревянную крышу. Периодически мир заполняла темнота. Она змеей сжималась вокруг Энки, пока не начинала трескаться и рассыпаться, как труха. Мир живых – смутный и душный – вновь представал перед жрецом. Все тот же амбар, Шархи, ходивший туда-сюда.
И Арата. Он тоже был рядом. Сидел на полу и строил неказистую башенку из мелких щепок, отколовшихся от пола.
– Шархи размышляет, не уйти ли ему без тебя, Энки. – Щепки пошатнулись, башенка Араты рухнула. – Ты для него обуза, за которой по следу идет вершитель. Может, скоро для тебя все закончится? В проклятой деревушке, растерзанной ашури. Собственного сознания у них нет – значит, Великие Спящие велели им напасть? Занятно! – Арата приблизился. – Каково это – убить человека?
Энки зажмурился и позволил темноте взять вверх, а когда свет вернулся, Арата исчез. В нос ударил сильный запах целительной мази. Ноги, омытые и забинтованные лоскутами, в которые превратились верхние одежды Энки, ныли, но острая боль ушла.
– Очнулся? Тебя два дня терзала лихорадка. Больше мы ждать не можем. Встать сумеешь?
Шархи подал ему руку, Энки, покачнувшись, поднялся на ноги. Слабость еще не оставила тело, но идти он мог. Оставался вопрос – куда? Хотелось вернуться к Сатеше и застать ее живой и здоровой. Хотелось проведать семью и… и что бы он сказал?
– Переоденься в это, – сказал Шархи, протягивая простую грубую одежду низкорожденных.
Сам он уже был одет в похожее. За пазуху высокородный спрятал кинжал – тот, что Энки омыл кровью северянина.
Штаны и рубаха были сделаны из грубой ткани, царапавшей кожу. Потертые сапоги, щеголявшие несмываемым слоем грязи, непривычно стиснули ноги. Хотелось скинуть неудобное тряпье, но Шархи уже скрывал под досками полуразвалившегося пола то, что осталось от их прежних одежд.
– Глупо оставлять лишние следы.