Лео Сухов – Тьма. Том 9 (страница 33)

Я бы не поверил, наверно, услышь такое в любом другом городе. Но после рассказа о том, что сюда не добирается зверьё, удивляться не стал. Нет опасности? Значит, можно расширяться. И даже за стену вынести важные, но нежилые постройки.

И всё же в глубине души я опасался, что беспечность ещё выйдет Туре боком.

С рассветом мы покинули город. И вернулись на старый, порядком надоевший путь. Если бы речь шла лишь о записях, которые мне пришлось тащить через треть Сибири — наверно, я бы уже отступил. Но не теперь…

Теперь я очень хотел разобраться в загадке этого места. Благо, запасы топлива и еды мы пополнили. С учётом остатков хватило бы ещё дней на десять.

Дальше наш путь лежал на восток. Расспросы местных, да и память Андрея, помогли мне обрисовать будущий маршрут. Впереди нас ждало мёртвое плато, изрезанное ущельями и каньонами. Почти без растительности, вечно погружённое в холод.

Андрей помнил это место по фотоснимкам. Однако там, в его мире, оно было краем озёр и водопадов, где растут деревья и трава, а жизнь успевать взять своё за короткое лето.

Здесь это был безжизненный край, ненужный ни людям, ни животным, ни изменышам.

Вернувшись к концу дня на след, мы двинулись на восток, но всё дальше и дальше забирали на север. И это напрочь опровергало логичную версию, что ромеи собираются свернуть на юг. Будто одержимые, два скрытня продолжали идти другим путём. И почему так происходит, оставалось ещё одной загадкой.

Плоскоглавые, или Плоскоголовые, горы оказались похожи на скалистые острова в океане. Они буквально вырастали из белой равнины своими чёрно-белыми боками. А местность здесь хоть и повышалась постепенно, но камней и неровностей под полозьями стало больше.

И даже когда сверху лежал снег, без опаски гнать вперёд не вышло. Скорость снизилась. Двигаясь по меткам Мальца, ушедшего вперёд разведчика, мы всё больше углублялись в лабиринт скал и ущелий.

Следы лыж и снегохода успел замести снег, гонимый ветром. А вот знаки на крупных камнях и отвесных обрывах ещё были видны. И создавалось ощущение, что ромеи знали, куда и как идти. Судя по удивлённым восклицаниям Енота, наша цель выбирала самые удобные пути.

Первая ночёвка не обошлась без приключений. Правда, эти приключения оказались очень неприятными. Один из разведчиков вдруг начал, посреди ночи, хрипеть и дёргаться всем телом.

Проснувшись от криков, к нему кинулись все члены отряда. Однако помочь ничем не смогли. И молоденький лекарь тоже оказался бессилен.

Разведчик страдал ещё минут пять, прежде чем с концами затихнуть. При этом не было ни внешних повреждений, ни крови из естественных отверстий. Ощущение создавалось такое, что крепкий, ещё нестарый мужчина вдруг лишился возможности дышать.

— Я, конечно, не скажу точно… Но, похоже, это перенасыщение энергетической структуры… — заметил Папоротников. — Организм, не имеющий чёрного сердца, не выдержал.

— А защита что? — возмутился Бубен, пока обычные ребята в отряде настороженно переглядывались.

— Да какая теперь разница! — в сердцах махнул рукой сотрудник ПУПа. — Не справилась, значит, защита… А может, он более восприимчив, чем другие. Ты вокруг-то оглянись, Бубенцов!..

Заозирались, собственно, все до единого. Но только двусердые увидели, о чём речь. Включив теневое зрение, я будто попал в снегопад. Настолько густо всё было заполнено хлопьями теньки. Она была повсюду, словно кто-то подушку с перьями наизнанку вывернул.

Или будто где-то тут находился её источник.

— Надо бы повыше в следующий раз забраться! — заметил Бубен, закрывая глаза умершему. — Может, там поменьше теньки будет…

— Попробовать можно, — согласился Папоротников. — Но я бы не рассчитывал, что всё так просто.

Утром Бубен решил проверить свои догадки. Взобрался по более-менее удобному склону на вершину одного из плато. А, спустившись, с расстроенным видом сообщил, что на высоте — то же самое. Одна сплошная тенька. И нам-то, двусердым, ситуация была лишь на руку. Запас пополнялся мгновенно, и я этого даже не чувствовал. А вот обычные разведчики могли серьёзно пострадать.

Пришлось им дополнительно мазаться «противотеньковым» раствором. И все открытые участки тела тоже смазали, чтобы случайно не повторить судьбу соратника. К сожалению, кожа после долгого контакта с раствором трескала и шелушилась. И всё равно это было лучше, чем вдруг, ни с того ни с сего, взять и умереть.

Вечером того же дня мы обнаружили Мальца, отправленного вслед за ромеями. Невысокий разведчик сидел, привалившись спиной к снегоходу. Перед ним было затухшее кострище. Оно давно остыло, как и тело человека. А на лице разведчика застыло лёгкое недоумение.

— Тоже перенасыщение тенькой? — выругавшись, хмуро спросил Енот. — Да быть такого не может… Он ведь тут всю жизнь прожил…

— Судя по дырке в груди, перенасыщение тенькой ни при чём! — ответил я, присев рядом и нащупав под мехом полушубка края раны. — Что-то ледяное и острое. Он и удивиться толком не успел. Сердце одним ударом пробили. Вон, часть ледышки не успела растаять…

Восстановить картину удалось по следам, ещё не заметённым снегом. Они, кстати, стали заметны даже нам, не имевшим навыков разведки. Значит, отрыв от греков сильно сократился. Видимо, Мальца заметили, когда он близко подобрался к скрытням.

Узнав о наблюдателе, один из греков вернулся и убил его ночью. А затем оба скрытня отправились дальше на лыжах. Но мы их теперь неуклонно настигали. Запутать следы они могли бы разве что, забравшись на вершины, где камня больше, чем снега. Однако греки не стали заниматься ерундой. И продолжали двигаться к своей, только им известной цели.

Уже к вечеру, на следующий день, мы знали, что скоро их настигнем. Енот сказал, что отрыв составляет всего несколько часов. Вот только у нас были снегоходы, а ромеям приходилось двигать лыжами, ещё и круглосуточно.

Но мы нагнали их значительно раньше.

В небольшой долине, в центре которой блестело озерцо в форме подковы. Посреди озерца, на внутренней части «подковы» — куча щебня и обломков скал. В один из концов «подковы» втекал, а из другого вытекал ручей. А может, и маленькая речка. Должен был вытекать, но замёрз, само собой.

На куче щебня лицом вниз, раскинув руки, как птица крылья, замер человек. Он, видимо, так спешил припасть к камням, что лыжи снять забыл. Деревянные полозья торчали в разные стороны, отходя от его широко разведённых ног. Человек не шевелился и казался мёртвым, но я почему-то был уверен, что он жив.

Просто ему глубоко плевать на снег, холод и острые края камней.

Неподалёку горел костерок. Или просто огонёк. Я не заметил дров, которые бы питали пламя. Зато увидел в теневом зрении плетение среди камней. Рядом с костром сидел второй мужчина. Он отнёсся к здоровью бережнее, чем 'обнимавшийся с камнями. И подложил под свой тощий афедрон ярко-розовый походный коврик.

В руках этот второй держал кружку с дымящимся напитком. Похоже, чаем. Впрочем, издалека, от входа в ущелье запах сразу не разберёшь. Неподалёку от костерка стояла маленькая палатка. Её стенки трепетали на ветру. Под тентом угадывались очертания рюкзака.

Милейшая картина, изображающая ушибленных на голову походников… Ну или любителей сродниться с природой, которые едва-едва покинули каменные джунгли городов.

И всё бы хорошо было… Только у костра восседал тот самый проклинатель, который засадил на грекоморском побережье мне в руку проклятием.

А вниз лицом лежал греческий скрытень, который почти увёл из-под носа русского царя тамгу.

Опасней этой парочки в ближайшей округе был, пожалуй, только один человек. И он сейчас ехал на ближайшем из снегоходов — как всегда, с недовольным лицом.

А что ещё удивительней, когда рёв двигателей заполнил долину, ни один, ни второй ромей даже не дёрнулись. Как будто им было абсолютно наплевать на происходящее вокруг.

Но это утверждение оказалось верным лишь наполовину.

Когда мы подъехали к костру, слезли со снегоходов и двинулись к проклинателю, тот всё-таки поднял взгляд от кружки. А потом с горестным, в полный голос вздохом отхлебнул свой напиток… И теперь я по запаху точно мог сказать: это кофий. Не будь я в прошлой жизни тем, кто за пятьдесят с хвостиком лет выпил его, наверно, целое озеро.

— Ага… Базилеус Сарантопекос! Скрытень! — первым из нас заговорил Папоротников, машинально одёрнув шубу, словно мундир, и нависнув над ромеем, как огромная карающая длань.

— Ну какой я Сарантопекос, сударь! — со спокойствием обречённого отозвался тот, глядя в наши хмурые лица. — И какой я нынче скрытень? Скрытень — это же от вашего слова «скрываться». А я ведь больше не скрываюсь… Ну и, как говорят у меня на родине, разведчик от неудачника отличается тем, что первого ещё не раскрыли… Если меня любой сотрудник вашего ПУПа в лицо знает… Значит, я давным-давно неудачник.

Проклинатель снова обвёл нас по очереди взглядом. А затем отпил кофию и, оценив, видимо, коллективно нахмуренные брови, поспешно добавил:

— Прежде, чем вы начнёте бросаться оскорблениями, связывать меня или, упаси Боже, стрелять, сразу скажу… Вашего разведчика убил не я!

— Ливелий убил? — уточнил Бубен.

— Да, Ливелий… Я даже просил не делать этого. Однако сам чудом не попал под его гнев… — с горечью признался Базилеус.