Лео Перуц – Шведский всадник. Парикмахер Тюрлюпэ. Маркиз Де Боливар. Рождение антихриста. Рассказы (страница 90)

Из оцепенения меня вывел резкий голос — чужой голос, громкий и гневный, полный нетерпения:

— Третий знак! И ты сам подал его!

Ясно, это была моя мысль, но она говорила со мной, словно это был один из врагов. Но она была моя — она звучала по-немецки, а ни англичанин, ни Сарачо не говорили бы так, они пользовались в отношениях с нами французским языком…

— Доложите тому, кто дал вам задание… — услышал я словно бы издали голос полковника герильясов, очнулся от затмения и увидел, что меня поддерживают оба — Дубильная Бочка и английский капитан. — Доложите, что мы через четверть часа — во имя всех ангелов и святых! — начинаем атаку! Ах, Бог мой, да вы это или не вы? На сей раз я не верю своему впечатлению, господин маркиз!

Дубильная Бочка отступил на шаг, высветил мое лицо фонарем и начал смеяться.

— Сдается мне, я видел господина раньше! Но тогда на вас были сафьяновые сапожки и шелковые панталоны с чулочками! Как ваше мнение, капитан О'Каллаген?

Английский офицер весело улыбался.

— Я очень рад! Несмотря на переодевание, вас нынче узнают, господин маркиз! Как я уже однажды имел честь вас заверить. Ваше лицо — из тех, какие не забудешь до смертного часа!

— Господин маркиз великолепно выполнил свое дело! — с признательностью проворчал полковник Дубильная Бочка. — Раз в городе — восстание, то нам будет легко. Через четверть часа — штурм!

И мне, лейтенанту Йохбергу, гренадеру полка «Нассау», при этих словах почудилось самое страшное: будто я действительно стал испанским маркизом де Болибаром, и я чувствовал в этот миг гордость триумфа; ведь это я подал сигнал, и дело теперь было завершено…

Потом наваждение исчезло, я снова стал собою — в отчаянии, тоске и ужасе я должен был бежать, прорваться в город, поднять тревогу, предупредить…

Одним прыжком я очутился в лодке.

— Куда вы, господин маркиз? — удивился английский офицер. — Останьтесь с нами, ведь ваша задача выполнена…

— Еще нет! — крикнул я, и челнок понесся вниз по течению.

Глава XVIII

Гибель

Об этих последних часах гибели, о последней ожесточенной и бесполезной борьбе полков «Нассау» и «Наследный принц» моя память сохранила весьма немного — и я благодарю небо за это. События того вечера в моем воспоминании сливаются в теневую, путаную картину: огонь, кровь, суматоха, снежный буран и пороховой дым… Капитана фон Эглофштейна я больше не видел. Брокендорфа — как во сне. Много лет спустя, дома, в Германии, мне в дождливую ночь приснился сон: я увидел Брокендорфа, как он, преследуемый четырьмя испанцами, выскочил из горящего дома. На нем не было ни мундира, ни рубашки, я видел его мохнатую грудь. Одной рукой, прикрытой намотанным плащом, он отбивал удары, в другой — крутил саблю. Раза три или четыре он ударил ею, потом она выпала, а он повалился на землю.

Маленький бородатый человечек с фонарем нагнулся над ним и забрал его плащ.

И пока бородач испытующе оглядывал свою добычу, где-то рядом ударил почти беззвучный выстрел; испанец упал и растянулся рядом, полуприкрытый плащом Брокендорфа. Полная луна медленно показалась в просвете туч, и ветер быстро заносил оба трупа снегом.

Было ли это обманчивое видение, или я в самом деле видел конец Брокендорфа наяву, и один этот момент из всей сумятицы боя всплыл через много лет в моем сне — не могу сказать.

Но полковника я видел точно, он пал на моих глазах, — и Донон тоже, и многие другие, солдаты и сержанты, так как третий сигнал и атака войска Дубильной Бочки принесли гибель всем. А я подоспел слишком поздно, чтобы кого-нибудь предупредить. Да и предупреждение ничего не спасло бы: мы были между двух огней — и без боеприпасов…

Я выскочил из лодки уже в черте городских стен, пробился сквозь кустарник и сразу же натолкнулся на ругающихся гренадеров, которые покинули линию укреплений. Герильясы шли за ними по пятам, не давая перевести дух. Меня увлекла волна бегущих: каждый бежал сам по себе, как мог, иные падали и не вставали, и так мы достигли первых жилых домов.

Я догнал старшего лейтенанта фон Фробена: он был тяжело ранен и еле шел, держась за стену дома и шатаясь как пьяный. Здесь мне удалось наконец остановить нескольких беглецов, и мы некоторое время держались против герильясов. А потом оказалось, что враги уже обошли нас и стреляют в нашем тылу: смысла сопротивляться не было, мои люди пустились дальше в глубь города, и я — с ними. Всюду никто ничего не понимал, царило смятение, люди толкались, кричали и неслись по улицам. Из окон летели кирпичи, куски черепицы, поленья, котлы с кипятком и пустые бутылки… В одних воротах стояла стройная молодая женщина и стреляла из двуствольного ружья, хладнокровно перезаряжая его и целясь в бегущих. Один из солдат возле меня бросился на нее. Больше я ничего не видел; луна скрылась в тучах, мы бежали в густой темноте, в моих ушах звучали чьи-то отчаянные призывы:

— Моя лошадь! Где моя лошадь?

— Куда? Куда? Я ничего не вижу…

— Драгуны! Стойте! В приклады их!

— Мой ранец, где ранец?

— Вперед! Вперед! Держись, мы идем дальше!

— Готовсь! Внимание! Огонь!

— Я здесь! Здесь!

— Я ранен… Не могу больше!

— Они идут! Отходи!

В темноте я получил удар сзади и был сбит с ног. Несколько мгновений я ощущал только мощный снег на лице и колющую боль в затылке. А потом обнаружил себя на руках двух гренадеров, которые поставили меня на ноги и, поддерживая, повели дальше. Пока мы пробирались по улицам, я помню только жажду, острую боль в затылке и левой руке и что меня держали за плечо. Кажется, я в это время разрядил оба моих пистолета, но не знаю, в кого я стрелял.

В группе нас было семеро, но оружие осталось только у двух, и почти все были ранены.

Наконец перед нами открылась ярко освещенная и наполненная людьми рыночная площадь.

Мы даже обнялись с радостными криками, полагая себя спасенными: на площади построились в каре три роты гренадеров, а посреди их возвышался на коне полковник.

Кажется, полк с начала боя был разделен на три части. Одна некоторое время держалась в окрестностях дома настоятеля. Другая оборонялась у госпиталя, в саду, и ее в течение ночи несколько раз атаковали и герильясы, и восставшие горожане. Три роты на площади были в лучшем положении, и поэтому им предстояло пробиться к берегу реки.

Из последовавшего затем сражения я немногое мог уловить и запомнить. Возле меня был Донон, он говорил со мной и дал мне выпить из своей фляжки. Потом я стоял на коленях за багажной фурой и стрелял из карабина в густую толпу нападающих горожан. А подле меня раненый гренадер жадно пил холодный суп из глиняной миски…

Потом я опять стрелял, уже перебравшись на другое место, и оттуда мог видеть окно моей квартиры; оно было освещено, я видел мечущиеся внутри тени чужих людей и вспомнил, заряжая карабин, что оставил прямо на столе свои книги, французские любовные романы и томик немецких политических пасквилей.

Визг пуль, грохот, свистки, треск ружейной стрельбы, пронзительный вскрик, выкрики команд… и среди всего этого непрерывное «Карахо! Карахо!» испанцев. Мимо солдаты протащили бесчувственного Кастель-Боркенштейна, сапоги его были в крови, за ним шел его денщик и яростно грозил своим видимо, незаряженным — ружьем испанцам. Дальше, у входа в кабачок «У крови Христовой», стоял в факельном свете святой Антоний, подняв каменные руки и свидетельствуя среди шума и пальбы о непорочности зачатия Марии…

Сразу после ранения Кастель-Боркенштейна кто-то отдал приказ отступать. Полурота, сомкнувшись, двинулась по улице святого Амбросия. Посреди рядов появился верхом полковник.

И вдруг я увидел, как он качнулся в седле. Двое бросились к нему на помощь. Он, видимо, не мог говорить и только взмахивал обеими руками в сторону герильясов. Вокруг началась давка, и я уже ничего не мог разглядеть. Только голос Донона раза два звучно потребовал: носилки!

И затем всякий порядок был потерян. Меня вновь подхватила волна бегущих, и мы очутились на улице Сан-Херонимо. Она была полна людьми бегущими, кричащими в смятении, каждый хотел вырваться вперед, чтобы скорее достичь берега реки и моста. Но вскоре большинство повернули назад — не знаю, почему. Донон был в эти минуты вблизи меня. Он зажимал рану на щеке таким я запомнил его образ в последний раз…

Совсем смутно помню еще короткую рукопашную схватку около пылающей кузницы. И еще — как котел с кипятком плюхнулся у моих ног: брызги ошпарили мне руки.

Когда мы вышли к реке, мост оказался занятым стрелками герильясов. Некоторые из нас пытались перебраться на другой берег вброд и вплавь. Но в холодной воде они захлебывались, а пули сыпались на них с моста, и люди один за другим исчезали в воде. Герильясы открыли по реке огонь картечью…

Мы бежали обратно к домам, той же дорогой, какой пришли к реке. Уже никто не думал о спасении. В наших сердцах не оставалось ни надежды, ни даже отчаяния: одна немая решимость драться до конца. Все знали — плен у герильясов страшнее смерти… Мы не искали выхода — только места, где могли бы встать плотной группой, биться — кулак против кулака, сабля против сабли и умереть вместе… Так мы втянулись в узкую улочку на склоне холма. Здесь упал Донон. Я подумал было, что он поскользнулся, и хотел ему помочь, но его поразила пуля в шею. Он ощупал мою руку и сунул мне все, что было у него: серебряные часы, медальон, пачку писем — в ней потом оказались два банкнота да листочки начатого им перевода Светония — и еще полупустую фляжку с вином. В кармане лежало еще несколько наполеондоров. Гренадер, пробегавший мимо, согнувшись под тяжестью своего ранца, приостановился и жадно взглянул на золотые монеты. Я спрятал все на себе, но потом все это растерял, лишь медальон с Венерой и Горами[86] случайно сохранился у меня.