Лео Перуц – Шведский всадник. Парикмахер Тюрлюпэ. Маркиз Де Боливар. Рождение антихриста. Рассказы (страница 89)

— Это правда, и господин полковник об этом знал: у меня уже был прежде любовник, но я не встречалась с ним уже более полугода… И это не моя вина, что вчера я встретила его в мастерской у отца. Он согласился изображать Иосифа Аримафейского за полтора реала, а на самом деле — чтобы меня увидеть…

И сегодня утром я подошла к окну — а он стоит перед домом и делает мне знаки, но я на них и внимания обращать не стала. И это — все, и ничего худшего не было. Проводите меня к господину полковнику. Я сумею его убедить, что не сделала ничего неправильного…

— Господин полковник — на форпостах, — возразил Донон. — И он весь вечер, ночь, а может — и завтрашний день проведет на позициях.

— Отведите меня к нему! — просила Монхита. — Скажите только, как к нему добраться, и Бог воздаст вам добром на тысячу лет!

Мы с Дононом встретились глазами, и обоим было стыдно, что мы должны, исполняя несправедливое поручение, лгать и вводить девушку в заблуждение. Но мы понимали, что иначе — нельзя, выбора у нас нет, полковник не должен иметь случая поговорить с Монхитой.

— Хорошо, — сказал Донон. — Пусть будет по вашему желанию! Но идти далеко, и это — вблизи от неприятеля!

— Куда угодно! — радостно вскричала Монхита. — Хоть на дно реки, если это нужно!

Но похоже было, что в ней тут же пробудилось недоверие к нам: она не забыла, как мы всего за день до этого приставали к ней со своими желаниями. Она долго испытующе глядела на нас, сперва на меня, потом на Донона, и, очевидно, боялась, как бы мы не отказались от своих намерений.

— Подождите меня здесь, — сказала она, подумав. — Я хочу подняться и забрать некоторые вещи. То, что мне надо на ночь. Я сейчас же вернусь.

Она действительно вернулась через полминуты с маленьким узелком. Я взял его у нее, хотя она немного поколебалась — доверить ли мне его нести.

Он был легкий, я почти не чувствовал веса. Но если бы я знал, что в нем — тот самый кинжал, завернутый в ночную рубашку, что я несу в руке гибель полка — последний сигнал!

Я уговорился с Дононом, что выведу Монхиту через наши линии к вражеским форпостам. Во всех больших отрядах герильясов были английские офицеры из штаба Веллингтона или Роулендхилла, служившие советниками повстанческих командиров по всем вопросам военного искусства. Под белым флагом парламентера я рассчитывал пройти и переговорить с англичанином и отдать Монхиту под его защиту как знатную горожанку, за которую просит лично комендант гарнизона.

Я решился переплыть реку в лодке, потому что этот путь — по опыту моих патрульных обходов по утрам — представлялся мне самым безопасным. Там у меня — на случай, если постовые герильясов не обратят внимания на белый флаг, — оставалась еще возможность быстро ускользнуть из-под огня, используя течение и прикрытие кустов, которыми зарос весь берег.

Вблизи городской стены, на том месте, где еще недавно всегда собирались женщины полоскать белье, мы сели в челнок. Я взялся за весла, а Монхита со своим узелком примостилась у меня за спиной.

Из города, со стороны рыночной площади, до нас доносились выстрелы. Это был скверный признак. С повстанцами начался настоящий бой, и, конечно, одолеть их было нелегко, ведь полковник зря не велел бы открыть огонь… Донон пожал мне руку на прощание. Я видел по его лицу, что его одолевают сомнения и боязнь, что мы больше не увидимся, так как мое предприятие было опасным и за его исход нельзя было поручиться.

Сырой ветер бил мне в лицо, я медленно и по возможности бесшумно работал веслами, вдыхая свежий запах воды. По реке плыли хлопья снега и мелкие льдинки, борт лодки временами почти касался растущего в воде тростника. Иногда я даже опускал голову, чтобы не удариться о ветвь дерева: эти голые сучья далеко протягивались над водой. Вдали поблескивающая полоса реки уже совсем сливалась в сумерках с прибрежным кустарником в сплошную темно-серую ночную тень.

Там, где река делает первый поворот, меня окликнул наш постовой. Я отозвался. Старший лейтенант фон Фробен подошел, узнал меня и удивленно спросил, с какой целью я затеял поездку к противнику. Я сообщил ему, сколько считал полезным.

И я узнал, что наши линии заняты очень слабо, большую часть солдат отвели в город, так как мятеж опасно развернулся и полковник оттеснен повстанцами в центр города.

— Если только герильясы этой ночью нас не атакуют, — озабоченно добавил фон Фробен и тревожно поглядел в сторону вражеских позиций.

Монхита ничего не поняла из нашего разговора, но при упоминании о полковнике вопросительно взглянула на меня.

Я греб дальше.

— Мы скоро доберемся? — спросила Монхита.

— Скоро.

А она забеспокоилась.

— Впереди я вижу костры — это серренос? — спросила она. Серренос — так называли горожане герильясов; это слово означает «горцы». — Куда же вы меня везете?

Я посчитал, что пора сказать ей правду.

— Я привез вас сюда, чтобы отдать под защиту вражеского командира.

Она слегка вскричала и в ужасе уставилась на меня.

— А господин полковник?!

— Вы с ним больше не увидитесь!

Она вскочила, и лодка закачалась, рискуя перевернуться.

— Так вы меня обманули?! — испуганно закричала она, и я ощутил ее дыхание на затылке.

— Я должен был это сделать, и вам с этим придется смириться.

— Отвезите меня обратно, или я буду звать на помощь!

— Можете звать на помощь, теперь это бесполезно. Наши постовые не пропустят вас обратно в город!

Она в отчаянии продолжала умолять, грозить и жаловаться, но я остался твердым. В моей голове, помню, крепко засела мысль, что вместе с Монхитой я увожу из города несчастье нашего полка. Ради нее были поданы первый и второй сигналы, предписанные маркизом де Болибаром. Она была повинна в том, что мы повздорили с Гюнтером, в том, что теперь он — мертвый или умирающий — лежал в комнате Эглофштейна. И если она вновь увидит полковника, то может выплыть наша подлинная тайна на погибель ему и всем нам.

Она перестала умолять, поняв, что это напрасно. Я слышал, как она тихонько молилась. Всхлипывая, она страстно шептала вперемежку латинские и испанские слова.

Потом умолкла, и я слышал только тихие вздохи и слабые стоны.

Тем временем я догреб до второго поворота. По обоим берегам плыли огромные сторожевые костры герильясов, обливая всю ширину реки огненными отблесками. Тени людей скользили на берегу — туда и сюда. Затем меня окликнули по-испански, раздался предупредительный выстрел, и пуля вспахала воду недалеко от лодки.

Я бросил весла, поднял в левой руке зажженный перед этим факел, а в правой — большой белый платок. Лодку снесло влево, и она уперлась в берег. Со всех сторон сбегались герильясы с фонарями, факелами, с ружьями наготове и саблями наголо. Их было, наверное, не меньше сотни, и среди них я распознал по алому плащу английского офицера и даже узнал форму — он был из нортумберлендских стрелков.

Я вскочил на ноги, размахивая моим импровизированным белым флагом, направился к английскому офицеру и доложил ему, стоя под дюжиной винтовок, нацеленных на меня, по какому поводу я прибыл во вражеский стан.

Он молча выслушал меня, подошел к Монхите, помог ей вылезти из челнока на берег. Я хотел последовать за ними дальше, но чья-то тяжелая рука стиснула мое плечо. Я обернулся — и узнал известного нам по описаниям полковника Дубильную Бочку…

Я узнал его мгновенно. Он стоял, опираясь на толстую трость, его мощные ноги были обмотаны тряпками. За его красным кожаным поясом торчали нож, пистолет, патронные мешочки и кисет — как оказалось потом — с чесноком и ломтиками хлеба. На шее у него висела связочка сухарей, словно четки, нанизанные на шнурок.

— Сейчас вы прежде всего мой пленник! — прорычал он. — А дальше посмотрим!

— Я пришел как парламентер! — запротестовал я. Полковник Сарачо засмеялся с явным удовольствием.

— Тухлая рыба, — сказал он. — Пусть это черти дуют один другому в уши. Отдайте саблю!

Я еще помедлил, прикинув расстояние до лодки. Но прежде чем я успел принять решение, английский офицер повернулся ко мне и нетерпеливо проговорил:

— Ваш командир посылает нам странные подарки. Девушка покончила с собой. Она уже мертва, насколько я понимаю…

— Мертва? — вскричал я и бросился к лодке, но Сарачо Дубильная Бочка отшвырнул меня, сбив с ног, затем нагнулся над Монхитой и осветил ее лицо фонарем.

— Точно, капитан. Мертва… — каркнул он. — Что нам теперь с ней делать? Вы что, французский щенок, привезли ее нам для отпевания?

Я молчал, совсем растерявшись, а он вдруг издал странный, видимо удивленный возглас, похожий на гневное ворчание большой кошки.

И сразу выпрямился, долго, испытующе глядя на меня. И совсем другим, почти потрясенным голосом выговорил:

— Так это — оно?! Новые ножны для моего кинжала? Сигнал! Отлично. Вы наш! Внимание!

Он выхватил из-за пояса пистолет. Я вообразил — против меня — и успел еще схватиться за саблю. Но он выстрелил в воздух и тут же дал пронзительный свисток. Я узнал сигнал герильясов. Это значило: тревога, общая, с передачей всему войску.

Толстая темная фигура полковника Сарачо закрывала от меня лежащую на земле Монхиту. Но вдруг я увидел кинжал маркиза де Болибара с рукояткой, изображающей Мадонну на коленях перед телом Христа… Третий сигнал!

Я зашатался, теряя землю под ногами. Люди, факелы, деревья вокруг меня медленно поплыли, кружась, колеблясь… глаза мои видели — или помнили? только этот дьявольский нож, этот сигнал, а с его клинка еще падали последние капли крови Монхиты…