Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 17)
Это было сказано деловым тоном, но внутри вопроса дрожало что-то другое, старое: останься в моей орбите ещё хоть на час.
Алекса взяла свой телефон, блокнот, перчатки.
— А ты хочешь, чтобы я поехала как журналист? — спросила она. — Или как жена, с которой ты не успеваешь развестись?
Его лицо едва заметно дёрнулось.
— Не начинай.
— Это ты начал. С ручкой.
Он подошёл к ней ближе. Не вплотную — между ними всё ещё помещалась целая жизнь, полная ошибок и непрощённых вечеров.
— Я не подписал, — сказал он.
— Пока.
— Пока.
— Не делай из этого трагедию.
— А ты не делай из этого пустяк.
Она усмехнулась — горько, почти устало.
— Мы с тобой даже отложенную катастрофу умеем превратить в семейную сцену.
Виктор хотел ответить, но не успел. Рация на его поясе хрипнула чужим голосом, и момент рассыпался. Он коротко выругался себе под нос.
— Поехали, — сказал он.
Алекса кивнула.
Он вышел первым, она за ним. В коридоре уже было шумно, привычно, почти уютно в своей безжалостной ясности: кто-то спорил у копировального аппарата, кто-то нёс коробку с уликами, кто-то смеялся над чем-то отвратительно нормальным. Мир не останавливался из-за того, что у двоих людей не хватило смелости разрушить или спасти собственную жизнь.
На улице утро стало ярче, но не теплее. Парковка блестела после ночной сырости, машины дышали холодным металлом. Виктор открыл для Алексы пассажирскую дверь, и этот старомодный жест — автоматический, ненужный, всё ещё живой — вдруг оказался страшнее любого признания.
Она села, не поблагодарив.
Он обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель.
Несколько минут они ехали молча.
Колумбия просыпалась неохотно. Свет полз по фасадам, по стеклу закусочных, по баннерам адвокатских контор, по мостам, по выцветшим заправкам. В утреннем городе всегда было что-то разоблачительное: ночью любой может притвориться кем угодно, а утром на лице остаётся то, что не успело спрятаться.
Алекса первой нарушила тишину.
— Ты правда думаешь, что женщина могла уйти через реку?
— Я думаю, что кто-то хотел, чтобы мы потеряли след.
— Значит, кто-то опытный.
— Или отчаянный.
— Это не одно и то же.
— Иногда одно и то же, — сказал он.
Она повернулась к окну.
— Ты говорил, первые ранения точные.
— Да.
— А потом хаос.
— Да.
— То есть двое?
Виктор крепче сжал руль.
— Возможно.
— И один из них слабее.
— Или в шоке.
— Или впервые держал нож.
Он бросил на неё быстрый взгляд.
— Ты уже записываешь?
Она показала телефон.
Экран был чёрный.
— Нет. Пока ещё нет.
Слова «пока ещё» повисли между ними как предупреждение.
Он понимал её лучше, чем любой другой человек на земле, и именно это всегда было их благословением и проклятием. Алекса не просто рассказывала истории — она вытаскивала их из людей, даже когда те цеплялись за молчание обеими руками. Иногда Виктору казалось, что она способна открыть любой сейф, если дать ей достаточно времени и достаточно боли.
— Не выпускай ничего до результатов экспертизы, — сказал он.
— Командуешь?
— Прошу.
Она медленно повернулась к нему.
— Вот как это теперь называется?
Он не ответил.
Сирена не была включена, но дорога всё равно расступалась перед полицейской машиной — неохотно, лениво, словно и она понимала: смерть всегда доезжает, даже если не воет на всю улицу.
Они свернули с трассы на узкую дорогу, по обеим сторонам которой начинался влажный лес. Земля здесь была тёмная, тяжёлая, как будто каждую ночь вспоминала, что раньше была болотом. Ветки царапали воздух. Туман ещё не сошёл окончательно и стоял между деревьями редкими белёсыми клочьями, будто кто-то неумело пытался спрятать место преступления ватой.
Впереди уже мигали маячки.
Виктор припарковался чуть в стороне. Заглушил двигатель. Несколько секунд они не выходили.
— Алекса, — сказал он, не глядя на неё. — Если там то, о чём я думаю, тебе не понравится картина.
Она усмехнулась, но без вызова, почти мягко.
— Ты до сих пор думаешь, что меня можно от чего-то уберечь?
Он повернулся к ней.
— Я до сих пор думаю, что должен пытаться.
На этот раз она не нашлась с ответом сразу.
Вместо этого открыла дверь и вышла из машины.