Лео Любавич – Горное эхо Семиречья (страница 3)

– Иди прочь, ленивец! – воскликнул он, выталкивая Шегиртке за ворота. – Возвращайся в свой аул, от тебя нет никакого толка!

– Но как же я вернусь, почтенный? – взмолился юноша. – Три года я был у вас, а не выучил и одной молитвы. Мне стыдно предстать перед отцом с пустой головой.

Сжалился мулла над его искренним горем.

– Хорошо, – сказал он, смягчившись. – Я не могу вложить мудрость в твою голову, но дам тебе совет. Мир – это величайшая из книг, Шегиртке. Иди домой и учись читать ее страницы. Слушай каждый звук, смотри на каждый знак, и, быть может, ты постигнешь больше, чем сокрыто в моих фолиантах.

И Шегиртке отправился в путь. Он запахнул свой потертый овчинный халат, подпоясался и побрел по степной тропе, внимая наказу учителя. Вскоре он увидел на высоком туранговом дереве огромного черного ворона. Птица важно сидела на ветке и хрипло каркала на всю округу: «Ува-а, ува-а!»

«Вот первый стих из книги мира, – подумал Шегиртке. – Надо его запомнить». И он пошел дальше, повторяя себе под нос: «Ува-а, ува-а».

Вдруг мимо него, взметая пыль, пронеслись две пугливые сайги. Их тревожный крик был похож на слова: «Жорон, жорон!» Шегиртке кивнул и добавил этот звук в свою память. Пройдя еще немного, он заметил у дороги двух мышей-полевок. Они проворно рыли землю, выбрасывая ее лапками, и при этом тихо попискивали: «Бувс, бувс». Юноша запомнил и этот тихий шепот земли.

К вечеру дорога привела его к стоянке каравана, что шел по Великому Шелковому пути. Китайские купцы жарили на огне ароматное мясо. Голодный Шегиртке подошел к ним, но, не зная их языка, попытался жестами спросить о цене. Он показывал на большой кусок, потом на маленький. В ответ купцы, смеясь, стали показывать ему странный знак: большой палец они вскидывали вверх, а мизинец опускали вниз, будто спрашивая: «Тебе это, что велико, или то, что мало?» Не поняв их, но запомнив причудливый жест, Шегиртке побрел дальше.

Так, с этими четырьмя крупицами степной мудрости, он дошел до ставки могущественного хана Семиречья. Дворец хана стоял в плодородной долине реки Или, а за ним, словно спящий гигант, возвышался знаменитый Поющий Бархан – Айгайкум. Говорили, что когда дует ветер, бархан поет таинственные песни, предсказывая будущее.

Хан был в великой печали: у него пропал драгоценный перстень с изумрудом, цветом как воды Иссык-Куля. Услышав, что в его владения пришел юноша, три года учившийся в медресе, хан решил, что это знак небес.

– Ты, должно быть, великий мудрец, – сказал он Шегиртке. – Найди мой перстень. Найдешь – озолочу. Не найдешь – твоя голова украсит пику у ворот.

У Шегиртке от страха душа ушла в пятки. Но он вспомнил совет муллы и решил положиться на судьбу.

– О, великий хан, – сказал он как можно более важно. – Для такого гадания мне нужен покой. Отведи мне отдельную юрту у подножия священного Айгайкума, пришли лучших яств, ибо думы требуют сил. Я буду вопрошать духов три дня, а на четвертое утро дам ответ.

Хану понравилась основательность мудреца. Шегиртке отвели в белоснежную юрту, принесли плов и кумыс. Наевшись до отвала, юноша уселся на мягкие корпе и, не зная, что делать, стал вслух повторять то, что выучил в пути.

– Ува-а, ува-а, – прокаркал он, вспоминая ворона.

А хан тем временем послал своего визиря подслушать, как идет гадание. Визирь подкрался к юрте и приложил ухо к войлоку. Услышав вороний крик, он отпрянул. «Он заметил меня! – подумал он. – Мудрец назвал меня падальщиком, что кружит в ожидании!» Испуганный, он доложил хану о прозорливости юноши.

На второй день хан отправил к юрте свою жену и дочь. Они подкрались, как две осторожные лани, и услышали, как Шегиртке произносит крик сайги: «Жорон, жорон!» Женщины ахнули и поспешили к хану.

– Он великий провидец! Он знает о каждом нашем шаге, он услышал нашу легкую поступь!

На третий день сам хан, заинтригованный, решил проверить мудреца. Тихо, как барс, он подкрался к юрте и заглянул в щель. Шегиртке сидел в глубокой задумчивости и молча показывал жест китайских купцов: большой палец вверх, мизинец вниз. А потом вдруг прошептал мышиный писк: «Бувс, бувс». Хан замер. «Он знает, что я здесь! – пронеслось у него в голове. – Этим знаком он показывает, что я – великий хан, а вор – ничтожество, мышь, что роет себе нору в земле! Он все знает!»

Наступило утро четвертого дня. Шегиртке понял, что пришел его смертный час. «Пропаду, так хоть наемся в последний раз», – решил он и съел остатки плова. Поглаживая раздувшийся живот, он с тоской проговорил:

– Эх, конец тебе, живот мой, приходит… Конец…

В это время мимо юрты проходила одна из служанок ханши, беременная и потому незаметная. Это она, искушенная блеском изумруда, украла перстень и спрятала его у себя под одеждой, в складках на животе. Услышав слова «мудреца», она решила, что он говорит о ней и о ее тайне, сокрытой в животе! В ужасе она вбежала в юрту, упала в ноги Шегиртке и, протягивая перстень, стала молить о пощаде.

– Возьми, только не губи меня! – рыдала она.

Не успел изумленный Шегиртке прийти в себя, как в юрту вошел хан со своей свитой. Увидев перстень в руках юноши и плачущую служанку у его ног, хан поразился.

– Ты и впрямь величайший из мудрецов! – воскликнул он. – Ты не только нашел мой перстень, но и вывел на чистую воду воровку, даже не покидая своей юрты!

Хан щедро наградил Шегиртке. Он дал ему мешок золота, табун лучших скакунов и прекрасную юрту, украшенную шелками. Юноша, который еще утром готовился к смерти, стал самым уважаемым человеком в ханстве.

Но Шегиртке не возгордился. Он понял, что настоящий ум – это не знание мертвых букв, а умение слушать и видеть живой мир. Он вернулся в свой родной аул, но не как неудачник, а как мудрец. Он не хвастал своим богатством, а помогал сородичам, давая им советы. И советы его были просты и мудры, как сама природа. Если кто-то спрашивал его, когда сеять ячмень, он смотрел на полет ласточек. Если кто-то не мог найти пропавшую овцу, он слушал, о чем шепчет ветер в камышах.

И люди поняли, что мудрость его была не в книгах, а в сердце, открытом для голоса степи. А прозвище Шегиртке – Кузнечик – перестало быть насмешкой. Оно стало почетным именем, ведь кузнечик, хоть и мал, но слышит каждый шорох в высокой траве и знает все тайны летнего дня.

Так и прожил свою жизнь Шегиртке, самый мудрый человек Семиречья, который не умел читать, но который научился понимать язык земли, неба и всего живого, что дышит под вечным солнцем. И предание о нем до сих пор живет, передаваясь от отца к сыну у вечернего костра, как напоминание о том, что самая главная книга всегда открыта перед нашими глазами.

Дары хранителей Чинтургеня

Сядьте поближе к огню, дети гор, и пусть треск арчи в костре унесет вас в те времена, когда горы Заилийского Алатау были молоды, а мир был поделен не на богатство и бедность, а лишь на честь и бесчестие.

В предгорьях, где река Тургень начинает свой бурный бег, жили два брата. Старшего звали Бахыт, что значит «счастье» или «богатство», и имя его определило его судьбу. Его юрта была самой белой, стада его – самыми тучными, а жена его славилась своей красотой и спесью. Дети его росли в шелках, не зная нужды. Младшего же звали Арман, что значит «мечта», и вся его жизнь была лишь несбыточной мечтой о достатке. Его шалаш едва укрывал от непогоды, а единственным его богатством был верный конь, худой, как и он сам.

Однажды Бахыт, чье богатство распирало его, словно кумыс – кожаный торсык, решил устроить великий той. Созвал он ханов и султанов, биев и батыров со всего Семиречья. Звуки домбры и кобыза летели над степью, аромат бешбармака сводил с ума, а земля стонала под копытами тысяч гостевых коней. Арман ждал. Он сидел у своего шалаша, вглядываясь вдаль, ожидая гонца от брата. Но гонец так и не прискакал. Сердце его сжалось от обиды, но он смолчал.

Прошло время, и Бахыт устроил новый той, еще пышнее прежнего. И снова имя Армана не прозвучало среди приглашенных. И тогда душа бедняка стала тонкой, как осенняя паутина. «Если я не нужен даже родному брату, – подумал он, – то зачем я нужен этому миру?»

С этой горькой мыслью он отправился вглубь Тургеньского ущелья, туда, где даже смелые охотники не рисковали оставаться на ночь. Он шел все выше, мимо ревущих водопадов, пока не достиг запретного места – Чинтургенских моховых ельников. Там, в вечной тени, на земле лежит изумрудный мох, глубокий и мягкий, как сто перин, а под ним таится вековая мерзлота. Время в этом лесу течет иначе, и воздух пропитан тайной. Арман выбрал самую древнюю, корявую тянь-шаньскую ель, чьи ветви-лапы были покрыты седыми лишайниками, и стал развязывать свой пояс, чтобы сделать петлю.

Вдруг тишину нарушил голос, похожий на шелест мха:

– Что ты задумал, сын человеческий?

Арман вздрогнул и поднял голову. На могучих ветвях ели сидели семеро. Не люди и не звери – существа, сотканные из мха, корней и горного тумана. Глаза их горели, как холодные звезды. То были древние духи, Хранители Чинтургена. Но страха в душе Армана уже не было, лишь горькая пустота. И он поведал им свою историю.

Выслушали его духи, и старший из них, чей лик был подобен старому камню, сказал:

– Твоя жизнь еще не окончена. Подойди. Мы дадим тебе то, чего ты ищешь, но помни – не богатство делает человека счастливым, а то, как он им распоряжается.