Ленор Роузвуд – Безумная Омега (страница 57)

— Ничего, — быстро говорит Райфилд. Слишком быстро. — Я возьму свои припасы и спущусь.

Рация замолкает, снова оставляя меня наедине с мыслями. Я возвращаюсь к камерам наблюдения, наблюдая, как Райфилд пробирается через туннели к охраняемой зоне. Слова доктора гложут меня, пробуждая сомнения, которые я пытался игнорировать.

Держать их обоих там внизу рискованно. Особенно учитывая их историю.

Историю, которую я всё еще не до конца понимаю и никогда не постигну целиком, несмотря на годы пьяных полупризнаний и баек от Ворона. Историй, которые всегда, казалось, останавливались в шаге от полной правды, затихая или переводимые в шутку. Историй, которые я предпочел бы не слышать, поэтому уверен, что пропустил мимо ушей кучу более важных деталей.

Но какой у меня выбор?

Я не могу позволить Ворону убежать на верную смерть в погоне за какой-то фантазией об омеге. И я не могу убить Николая, не тогда, когда это сломает в Вороне что-то, что может никогда не зажить. Выражение его глаз, когда он умолял меня пощадить жизнь этого ублюдка… Я никогда не видел его таким прежде.

Никогда не видел его в таком отчаянии. Таким сломленным.

Он чертовски хорош в побегах и в том, чтобы обводить меня вокруг пальца, вот почему там ему безопаснее. Там, где я могу следить за каждым его движением, даже если он каким-то образом умудрится найти способ пройти через дверь. Я бы не удивился, если бы он оказался единственным человеком, способным провернуть такое. В конце концов, он научился всем своим трюкам у самого Николая Влакова.

Движение на одном из экранов привлекает мое внимание. Ворон наконец зашевелился, поднимая голову, чтобы посмотреть прямо в камеру. Даже через зернистое черно-белое изображение я чувствую обжигающую тяжесть его взгляда. Эти глаза, которые обычно искрятся озорством и весельем, теперь тусклые, пустые, и от этого у меня внутри всё переворачивается.

Он знает, что я смотрю. Он чувствует это.

Что-то неприятно близкое к сожалению гложет мою совесть. Потерянный, сломленный взгляд его глаз, когда я надевал на него ошейник… это было не просто предательство. Это было что-то более глубокое. Что-то, что говорило о старых ранах, которые снова вскрыли.

Я помню, как впервые обнаружил, насколько он похож на омегу, даже в том, как реагирует на лай альфы. Я поклялся тогда и там никогда не использовать эту власть над ним. Никогда не быть еще одним альфой, который воспользовался его уникальной уязвимостью.

И всё же вот он я, держу его на цепи «для его же блага». Чем это лучше, чем использовать на нем свой голос? Чем я лучше того сукина сына, прикованного к противоположной стене?

Но я отгоняю это чувство. Иногда быть жестоким — единственный способ быть добрым. Я усвоил этот урок тяжелым путем, наблюдая, как умирает слишком много людей, которые мне были небезразличны, потому что я не желал делать то, что нужно было сделать. Потому что позволил чувствам затуманить рассудок.

Не в этот раз.

Рация снова оживает.

— Я у двери безопасности, — объявляет Райфилд.

Я ввожу код доступа, наблюдая на мониторах, как тяжелая металлическая дверь с шипением отъезжает в сторону. Райфилд проходит внутрь с медицинской сумкой в руке. Он замирает наверху лестницы, оценивая сцену внизу.

— Дерьмо, — бормочет он, ровно настолько громко, чтобы рация уловила.

Я смотрю, как он спускается по ступеням; его шаги эхом отдаются от бетонных стен. Он первым подходит к Николаю, что разумно. Раны ублюдка требуют немедленного внимания, если мы хотим сохранить ему жизнь для допроса.

О, а вопросы у меня есть. Начиная с того, какого хрена он так заинтересован в той же омеге, за которую Ворон, очевидно, готов умереть. Здесь должно быть что-то еще. И мне это ни капли, блять, не нравится.

Особенно потому, что я нутром чую, чем всё это закончится. Если таинственная лунная омега всё еще жива — в чем я искренне сомневаюсь, так как даже омега, за которой не гонятся альфы-монстры, никогда долго не живет в этом мире одна, — мне придется выследить её и притащить домой для Ворона.

Откуда я это знаю? Потому что этот сукин сын вертит мной как хочет с того самого дня, как мы встретились. И он это знает. Всё, что ему нужно сделать — это улыбнуться и похлопать своими чертовыми ресницами, и моё сердце плавится прямо сквозь железную защиту, которую я выстроил вокруг него. Это случается снова, и снова, и снова.

Мой глаз возвращается к изображению Ворона. Он наблюдает, как Райфилд работает над Николаем. Ошейник на его шее тускло поблескивает в слабом свете, и мне приходится подавить очередную волну вины.

Это необходимо, — твержу я себе снова. — Это для его же блага.

Но когда я вижу, как он снова сворачивается в клубок, роняя голову на колени, я задаюсь вопросом, кого я на самом деле пытаюсь убедить. Может быть, мысли о том, как я могу хотя бы попытаться всё исправить, как я могу попытаться сделать Ворона счастливым, если найду эту обреченную омегу, которая почти наверняка уже давно мертва — это просто моя попытка заставить себя чувствовать лучше по поводу того, что мне нужно сделать.

Неважно, что это для его собственной защиты. Потому что я знаю: для него это не имеет значения.

Я достаю красные очки Николая из кармана, вертя их в руках. Линзы ловят свет от мониторов, отражая мое собственное искаженное изображение.

Один глаз, совсем как у него. Уебок хотел убедиться, что мы подходим друг другу, но он и не подозревал, что мы уже похожи. И в гораздо худшем смысле.

Мы оба ужасны для Ворона.

Глава 31

НИКОЛАЙ

Боль.

Это первое, что я осознаю, когда сознание медленно возвращается. Каждый вздох простреливает спину огнем. Голова такая, словно её набили битым стеклом. Я пытаюсь пошевелиться, но конечности тяжелые и непослушные.

Где я, блять, нахожусь?

Образы вспыхивают в моем разуме разрозненными фрагментами. Аэродром. Хаос. Рыцарь, рвущий моих людей, словно они сделаны из бумаги. Звук лопающихся цепей, крики, и… Козима.

Имя срывается с моих губ хриплым стоном, прежде чем я успеваю его остановить. Теперь я её помню. Серебряные волосы, развевающиеся позади неё, когда она бежала в лес. И Рыцарь… Это гребаное чудовище гналось за ней.

Мне нужно встать. Нужно найти её, прежде чем…

— Её здесь нет.

Голос раздается откуда-то слева, тихий и пустой. Знакомый до такой степени, что в груди всё сжимается от эмоций, которые я годами топил в водке и крови. И главная среди них — гребаная ярость.

Перед глазами всё плывет, когда я заставляю их открыться. Комната постепенно обретает четкость. Бетонные стены, тусклое флуоресцентное освещение, стойкий запах антисептика. Какая-то камера или изолятор. И там, на другом конце комнаты, — Ворон.

Он ссутулился у стены; золотистые волосы падают на лицо. Он выглядит… неправильно. Сломленным. Обычная маниакальная энергия, которая исходит от него, как солнечный свет, исчезла.

Металлический ошейник поблескивает на его шее; цепь тянется к кольцу, вделанному в стену позади него. Это зрелище возвращает меня в тот день, когда я нашел его все эти годы назад. Должно быть, прошло уже около десяти лет, но я никогда не был сентиментальным типом, который следит за подобным дерьмом.

Тогда он тоже носил ошейник. Более броский, но этот вид всё равно бесит меня, блять, сильнее, чем я имею на это право. Столько беготни, и вот где ты оказался, а, птенчик?

Я сдвигаюсь, пытаясь разглядеть его получше, и чувствую холодный металл на собственном горле. Рука взлетает вверх, пальцы касаются идентичного ошейника. Разве что мой покрыт ржавчиной. Полагаю, Гео надеялся, что если пулевые ранения меня не добили, то столбняк со временем сделает свое дело.

Этот ублюдок надел ошейники на нас обоих. И забрал мои чертовы очки.

— Твой психованный дружок наконец связал и тебя тоже, а? — хриплю я; голос грубый от долгого молчания. Сколько я был в отключке?

Губы Ворона кривятся в горькой улыбке.

— Он не мой парень. Он мой Папочка.

Я не могу сдержать резкий смешок, который вырывается у меня, даже несмотря на то, что он посылает новую вспышку боли через спину.

— А есть разница?

— Да. — Голос Ворона острый, ломкий. — Последний — это всегда колоссальное, блять, разочарование.

Я фыркаю, пытаясь снова приподняться. На этот раз мне удается, но руки всё еще связаны, и я слишком, блять, слаб, чтобы хоть что-то с этим сделать. Дело не только в пулевых ранениях. Я чувствую, что меня накачали наркотиками. Вероятно, тем самым коновалом, которого Гео нанял меня латать. Но это было целую вечность назад.

— Как долго мы здесь? — бормочу я.

Ворон пожимает плечами; от движения его цепь гремит.

— Трудно сказать. Врач приходит и уходит. Ты был в отключке большую часть времени.

Срань господня.

Она там без меня. Без защиты.

С этой тварью.

— Она не мертва, — говорит Ворон, словно читая мои мысли, тем вялым тоном, от которого его голос звучит чужим и совсем непохожим на тот, что насмехается надо мной в моих снах.

— И откуда ты, блять, это знаешь? — требую я, опираясь на стену позади себя и игнорируя агонию, что жжет грудь.

— Потому что она моя пара, — говорит он будничным тоном.

Я фыркаю; звук резкий в бетонной камере.

— Твоя пара? Либо стресс от жизни в одиночку во Внешних Пределах наконец сварил тебе мозги, либо ты еще больший лжец, чем был раньше.