Ленор Роузвуд – Безумная Омега (страница 24)
— Всё готово.
— Вовремя, — говорит Лекс, но в её тоне что-то не так. — У нас ситуация.
Всё лучше и лучше. Мои челюсти сжимаются.
— Какого рода ситуация?
Глаза Лекс скользят вверх, к башне, и тошнотворное чувство в моем животе усиливается.
— Тебе, наверное, лучше самому взглянуть.
— Ради всего святого, — бормочу я, шагая обратно к башне.
Лучше покончить с этим. Будто мне и так не стоило всей силы воли, чтобы держаться подальше.
Сказать по правде, я понятия не имею, что меня там ждет, учитывая, что я оставил её одну в своем доме, а она меня люто ненавидит. Но я определенно не ожидаю того, что встречает меня на самом деле.
Запах бьет меня еще до того, как открываются двери лифта. Жар. Лунный свет с привкусом разврата. Сладкий, опьяняющий и абсолютно, сука, пугающий.
Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, пока я пытаюсь дышать ртом. Не помогает. Я практически чувствую вкус её запаха на языке, и это делает всё еще более мучительным. Даже для омеги её аромат особенно силен.
— Блять, — рычу я, тыча в кнопку моего этажа сильнее, чем нужно.
Это последнее, что мне сейчас нужно. Мейбрехт пришлет кого-нибудь за ней со дня на день. Я должен просто отдать её. Забрать оружие, расширить территорию, укрепить власть. Это то, что я всегда делал. То, что сохраняло мне жизнь так долго.
Так почему же мысль о том, чтобы отпустить её, вызывает желание вырвать кому-нибудь глотку?
Лифт поднимается выше, и с каждым этажом её запах становится сильнее. К тому времени, как двери открываются, я буквально вибрирую от голода. Я никогда ничего в жизни не хотел так, как хочу её. И именно поэтому мне нужно держаться от неё, блять, подальше.
Призраки начали гребаную войну, чтобы защитить свою омегу. И хотя еще день назад я был достаточно самовлюбленным, чтобы считать себя выше подобных низменных импульсов, Козима стала для меня тревожным звоночком.
Жестоким звоночком.
Двери лифта разъезжаются, и её запах сшибает меня как товарный поезд, едва не сбивая с ног.
Я, спотыкаясь, выхожу из лифта, влекомый вперед первобытным инстинктом, который не могу контролировать. Мой взгляд фиксируется на источнике, и я замираю, не в силах переварить увиденное.
Козима. Обнаженная. Распластавшаяся в том, что выглядит как гнездо, свитое из каждого лоскутка ткани, который был в башне. Одеяла, подушки, одежда — всё свалено вокруг нее беспорядочным кругом. Уверен, если бы здесь были шторы, она бы и их реквизировала.
А в центре всего этого она…
Ох, блять.
Её ноги широко раздвинуты, открывая мне идеальный вид на то, как она трахает себя с отчаянным самозабвением. Два пальца входят и выходят из её истекающей смазкой киски в бешеном ритме, пока другая рука работает над клитором. Голова запрокинута, обнажая изящную линию горла; прерывистые стоны срываются с её приоткрытых губ.
Я не могу пошевелиться.
Не могу думать.
Не могу дышать.
Всё, что я могу — смотреть, завороженный, как самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, доставляет себе удовольствие прямо передо мной. Мой член мгновенно, болезненно твердеет, натягивая штаны, пока я упиваюсь её видом.
Её кожа порозовела, легкий блеск пота заставляет её светиться в полумраке. Те самые пышные изгибы, о которых я так старался не думать, теперь выставлены напоказ; её полные груди слегка подрагивают с каждым толчком пальцев. Воздух густой от запаха её возбуждения — сладкого, мускусного и преступно опьяняющего.
Я делаю непроизвольный шаг вперед, притянутый её песней сирены. Пока она не произносит имя, и чары на мгновение спадают.
— Азраэль!
Рык вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю его остановить. Я никогда в жизни не слышал этого имени, но в одно мгновение я понимаю, что ненавижу этого ублюдка больше, чем любую другую живую душу.
Фиалковые глаза распахиваются — тяжелые от удовольствия, но быстро наливающиеся яростью, когда находят меня. Её пальцы замирают, когда рычание искажает эти идеальные губы.
— Пошел вон! — шипит она; голос хриплый от нужды, даже когда она сверлит меня убийственным взглядом.
Прежде чем я успеваю среагировать, она швыряет что-то мне в голову. Я ловлю предмет рефлекторно — одна из подушек с моего дивана. Я не могу удержаться и глубоко вдыхаю: её запах въелся в ткань, и от этого голова идет кругом.
Я должен уйти. Я знаю, что должен.
Но я прирос к месту, не в силах отвести от неё глаз.
— Последний раз, когда я проверял, это было мое жилище, — тяну я, нацепляя самодовольную ухмылку, хотя сердце колотится в висках. Я делаю несколько развязных шагов в комнату, изображая уверенность, которой не чувствую. — Ни в коем случае не останавливайся из-за меня. Похоже, ты как раз добралась до самого интересного.
Она хватает обрывки ткани из гнезда, пытаясь прикрыться, но уже поздно. Картина того, как она лежит, широко раздвинув ноги, и трахает себя пальцами, выжжена на моей сетчатке. Я знаю, что буду видеть это во снах до конца своих дней.
Пока она лихорадочно пытается завернуться в остатки одеял и одежды, мой взгляд цепляется за что-то. Вспышка знакомой алой ткани. Я присматриваюсь — ошибки быть не может. Изодранные в клочья остатки моего плаща вплетены по всему её гнезду.
Дикая гордость захлестывает меня при этом виде, и соперничать с ней может только особый сорт ярости. Она может сколько угодно утверждать, что презирает меня, но какая-то её часть жаждет моего запаха. Ей нужно, чтобы он был рядом.
Я сжимаю челюсти так сильно, что удивляюсь, как зубы не крошатся. Это мой любимый, блять, плащ. Гнев — эмоция куда менее проблематичная, поэтому я решаю сосредоточиться на ней.
— Какого хера ты сделала с моим плащом? — рычу я, подходя ближе к гнезду.
Губы Козимы кривятся в ухмылке, и я ненавижу то, как от этого дергается мой член.
— О, эта старая тряпка? — Она проводит пальцами по лоскуту красной ткани. — Можешь забрать, если хочешь.
Рычание рокочет в моей груди.
— Могла бы, блять, предупредить, что у тебя начинается течка. Я бы принес тебе нормальные материалы для гнезда.
Она фыркает, её фиалковые глаза сверкают презрением.
— Ага. Потому что ты до сих пор был таким щедрым хозяином.
— Ты понятия не имеешь, — огрызаюсь я.
Мы сверлим друг друга взглядами; воздух между нами трещит от напряжения. Я ненавижу себя за то, какой милой она выглядит, когда смущена: щеки пылают, волосы растрепаны. За то, как сильно я хочу забраться в это гнездо и присоединиться к ней, вытрахать из неё всю эту спесь, пока она не начнет кричать моё имя вместо имени того ублюдка Азраэля.
Но она ненавидит меня, а я ненавижу её. Я должен.
Я прочищаю горло, внезапно чувствуя себя неловко.
— Тебе, эм… нужно что-нибудь? — хрипло бормочу я.
Удивление мелькает на её лице, быстро сменяясь подозрением.
— Нет, — сухо отвечает она. — Твоя невыносимая подручная приносила мне дерьмовую черствую еду и бутылки с водой, полные микропластика. Я в полном порядке.
Чертова Лекс. Могла бы предупредить меня о течке. Хотя не уверен, что я смог бы подготовиться к такому в любом случае. Запах возбуждения Козимы настолько густой, что я едва могу соображать.
В глазах Козимы появляется что-то расчетливое.
— Вообще-то, — медленно говорит она, — есть одна вещь, которая мне пригодится.
— Что? — спрашиваю я слишком поспешно. Блять.
Ее губы изгибаются в улыбке, которая — чистый грех.
— Принеси мне игрушку.
Я моргаю.
— Игрушку?
— Для моей течки, — поясняет она тоном, сочащимся снисхождением.
Я издаю отрывистый смешок, но он звучит пусто даже для моих ушей.