Лени Зумас – Красные часы (страница 67)

– Пока!

Знахарка тоже машет.

Совсем скоро 15 февраля – римский праздник Луперкалии. И день рождения девочки.

Они начали ее вместе с Коттером. А потом знахарка – и ее тело – продолжили. Ненадолго ее часы заполнились водой и кровью, и там поселилась маленькая непоседливая рыбка. Это и важно, и неважно.

Может, он сам догадается, если будет часто натыкаться на нее в городе. А может, не догадается. Сказать ему? Коттер столько сделал для знахарки. Каждую неделю оставляет у нее на крыльце хлеб, на Рождество приносит пирог с мускатным орехом. Погрузил завернутое в пластиковый мешок тело Темпл в кузов своего пикапа, отвез в гавань, переложил во взятую на время лодку, вывел лодку в темноте мимо волнореза в открытый океан. Все это он сделал ради нее без раздумий.

Теперь девочка продолжает себя сама. Ей не нужны ни Коттер, ни знахарка.

Но если когда-нибудь Мэтти-Матильда по собственному желанию заглянет в лесной домик, ей будут рады. Угостят чаем – другим, не тем мерзким. Познакомят с Гансом, Пинкой и хромой несушкой (с Душегубом они уже знакомы).

Знахарка расплачивается за конфеты и кунжутное масло.

Возвращается в лес.

Когда дорога сужается и превращается в тропу, бегущую среди вудвардии, рододендронов и мары орегана, знахарка находит взглядом миловидную пихту с пузырьком смолы, напоминающим формой песочные часы.

«Здравствуй, Темпл».

Тетя жива в тех женщинах, которые глотали снадобья, сделанные из ее кожи, волос и ресниц.

Похоронена в море.

Натерев ноющие икры мазью из дроникума, знахарка лежит в темноте, на груди у нее кот. Никаких больше человеческих голосов сегодня. Пусть только Душегуб урчит и мемекают Ганс с Пинкой. Кричат совы, пищат летучие мыши, повизгивает призрак зайца-беляка. Она Персиваль, вот так Персивали и живут.

Она положила в заплечный мешок анемометр и барометр-анероид, фляжку с чаем и две галеты. Сообщила матросам, которые резались в карты в палатке, что вернется через несколько часов.

– Если не вернетесь, будем вас высвистывать, – сказал боцман, и его словам вторил осоловелый гогот.

Она успела пройти всего ничего, когда опустился туман.

Для тумана придумано много названий. Марь. Хмарь. Мгла. Мга. Все эти названия были в оправленной в кожу записной книжке Айвёр Минервудоттир. И вот она стояла в густой молочной мути – такого страшного ледяного тумана она в жизни еще не видела.

У нее сломался компас? Или она забыла его в палатке?

Кузнечным молотом по колоколу = противотуманный сигнал.

Она прокричала «Помогите!» на трех языках.

Когда ноги уже так замерзли и дрожали, что идти дальше было решительно невозможно, она присела.

У нее не было с собой спального мешка из оленьей шкуры, в который можно было бы закутаться.

Ей померещился звон корабельной рынды, но направление определить никак не удавалось.

Она сделала десять глотков чая.

Вокруг как будто сомкнулось облако.

«Братик, где звонят колокола?»

Айвёр встала и пошла, не было видно ни зги. Она боялась угодить в трещину во льду и свалиться в воду.

Снова присела.

В амбаре висели выпотрошенные ягнята с красными от крови шеями.

«Я знаю, на каком склоне».

У нее не было с собой спального мешка из оленьей шкуры.

«Пасся этот ягненок».

Существовал реальный риск погибнуть. Глаза закрывались. Она легла и заснула, а потом. Рот наполнился вкусом вываренного в молоке тупика – Айвёр жевала собственную щеку.

«Братик Гунни, звонят колокола где?»

Если она так и будет лежать неподвижно, кровь перестанет циркулировать.

«Не сдавайся», – сказала себе Айвёр.

Встала и поковыляла дальше.

Дочь

Дорогая Ясмин,

пишу тебе из математической академии. Тут не так здорово, как мы с тобой представляли, но все равно неплохо.

Я по тебе скучаю. И всегда о тебе думаю. Как у тебя там с учебой? Все еще хочешь поступать на медицинский? Я хочу заниматься морской биологией. Как-то на берегу океана я потрогала китовый глаз.

Яс, поверь мне, пожалуйста: я не хотела никому говорить. Я думала, ты умрешь, поэтому и позвала их. Только поэтому.

А еще: я сделала операцию кое-что. Три месяца назад.

Когда ты выйдешь из Болт-Ривер, мы сможем снова дружить?

Айвёр Минервудоттир обнаружили под льдиной. Сначала заметили лицо – белая щека прижималась снизу к прозрачной поверхности, будто к стеклу. Позже кузнец писал своей жене: «Никогда не видел такого вытаращенного глаза». Полярная исследовательница скинула доху, пыталась бороться с течением, билась об лед. Так неистово скребла ногтями, что почти все их содрала.

Моряки не стали рубить лед, чтобы забрать тело. Наверное, перекрестились или прочли молитву, а может, просто обрадовались, что одним лишним ртом стало меньше. «Ужасно, что мы не смогли забрать тело женщины и бросили его в этой глуши, – писал кузнец жене, – но у нас не было сил ее доставать».

Жизнеописательница

Где заканчивается книга?

Нужно же где-то закончить.

Выйти из нее.

Обычно тела погибших китов не выносит на берег: они опускаются на дно океана, а там их долго-долго поедают разные падальщики, большие и малые. Упокоившийся на глубине кит может кормить разных существ пятьдесят лет или даже больше.

«Оседаксы, – печатает жизнеописательница на своем ноутбуке, – черви-костоеды».

Она смотрит сквозь оконные жалюзи на залитые знойным солнцем лужайки, на пальмы и огненные хамелии. Кондиционер пашет на полную, жизнеописательницу даже озноб пробирает. Папин домик – это просто оштукатуренная коробочка в ряду других таких же коробочек, перед каждой по крошечной веранде, чуть поодаль здание клуба. Он говорит, что все не так уж плохо. В клубе есть парикмахерская, а еще там крутят кино. И на каждый День независимости подают вполне приличный пунш с виски.

Арчи во Флориду никогда не приезжал. Ему претила сама концепция деревни для престарелых, он говорил, что Амброзия-Ридж – подходящее название для порнушки. Одна из их последних ссор случилась как раз из-за того, что Арчи отказался навестить отца. Жизнеописательница тоже была не в восторге от Амброзии-Ридж, но там жил папа. Арчи обозвал ее святошей и чинушей и повесил трубку.

– Можно чуточку убавить кондиционер? – кричит она в сторону спальни.

– Я сейчас.

Скрипят пружины.

– Не торопись. Завтрак еще в процессе.

Папа выйдет не сразу. Когда он ходит, отчетливо видно, как ему больно: горбится, шаркает, останавливается через каждые два шага. Когда она спросила про лечение, он только руками замахал. Нужно самой сходить к его врачу.

Отец доползает наконец до кухни, и она демонстрирует ему настоящий фарерский завтрак, разложенный на кораллово-розовой гладкой столешнице: вареные яйца тупиков (куриные), вяленый китовый жир (бекон), масленичные булочки (слойки из готового теста).

– Мне доктор запретил есть бекон, – папа закидывает кусочек в рот, – но китовый жир – совсем другое дело.

– А почему запретил?

– Старикам вечно все запрещают. А что еще врачам делать на этих десятиминутных приемах? Бекон нельзя, сахар нельзя. И никаких любовных похождений.

– Папа!