Лени Зумас – Красные часы (страница 66)

Все прошло.

Она дергает за шнурки на кроссовках.

Все двери захлопнулись.

По крайней мере те, в которые она ломилась.

Насколько мучающее ее желание продиктовано инстинктом, а насколько влиянием социума? К кому она на самом деле прислушивается?

Ее судьба, как и чья угодно, может сложиться так, как сама жизнеописательница никогда не планировала, не хотела, и при этом вывернуться каким-нибудь чудесным образом.

Жизнеописательница бездумно дергает шнурки на кроссовках, звенит первый звонок.

Ей вспоминается брат: его с первой попытки приняли в колледж, в который он хотел поступить, и он торжественно сказал: «Ну, теперь у меня все путем».

На листовке в «Полифонте» было написано: «Нам нужны добровольцы 1 мая, чтобы следить за полицейскими».

Звенит второй звонок.

Она говорит ученикам: «Путь – это когда идешь».

Наутро после поездки в Портленд Мэтти спросила про фотографию на комоде:

– Классный, а кто это?

– Мой единственный и самый любимый брат.

Она рассказала Мэтти, что Арчи много лет носил ту футболку с черепом. Это была эмблема его любимой группы, но жизнеописательница не помнит названия. Она никогда не запоминала названия групп и песен, у нее вообще плохо с музыкой, в юности ее это беспокоило – может, она упускает что-то важное?

Она не сказала Мэтти, что, хотя Арчи и закончил с отличием тот самый колледж, в который хотел поступить, у него совсем не все было путем.

Не рассказала, как восемь лет назад нашла брата на кухне в его квартире. На нем были только черные джинсы. Синие губы, бледные впалые щеки. На столе миска с недоеденными хлопьями с медом, почерневшая ложка, зажигалка, пустой прозрачный пакетик. На полу шприц.

– Привет, ребенок, – говорит папа. – Чему обязан?

– Скоро весенние каникулы, и я подумываю приехать.

– Куда приехать?

– К тебе, умник.

– Навестишь повелителя вставных челюстей? Всемогущего властелина геморроя?

– А нельзя просто сказать: «Дочь, я очень рад буду с тобой повидаться»?

– Я очень рад буду с тобой повидаться. Только учти, что во время весенних каникул в Орландо невыносимый адище.

– Уж вынесу как-нибудь.

Лед слишком твердый – не поддается. Матросы долбили его, чтобы не закрылся канал. Мы в ста с лишним километрах от форта Конгер, где сейчас предположительно должна находиться экспедиция Грили.

Канал замерз. Припасы и снаряжение перетащили на льдину, около саней разбили палатки. Кок разливает по кружкам гороховый суп с вареным беконом.

Мы проснулись от треска – на корабль начали налезать льдины. Огромные бело-голубые плиты, подталкиваемые ветром и течением, становились на дыбы, с ревом выпрыгивали из воды и ломали киль. В копилку моих знаний добавилось еще одно: теперь я знаю, с каким звуком гибнет корабль под натиском льда. Сначала раздался треск, похожий на выстрел из пушки, потом тихий визг, потом корабль задрожал, и от этого сами собой, словно по велению дьявола, зазвонили рынды. Капитан сказал, что через несколько часов «Хиона» уйдет на дно.

Знахарка

В тюремной камере много дней совсем не двигалась, поэтому после похода в город все тело ноет. Когда знахарка добирается до «Акме», коленки так и норовят отказать.

Она идет, пригнув голову, чтобы не слепил свет, чтобы спрятаться от взглядов. Одна коробочка лакричных конфет. Одна бутылка кунжутного масла. Может, ей кажется и нет никаких взглядов? Может, голова ее тоже норовит отказать. Она плохо спала, все время просыпалась от призрачного запаха отбеливателя.

Когда знахарку выпустили, домой ее отвез адвокат.

– Держитесь за мою руку. И не отпускайте.

Они вышли из окружной тюрьмы, вокруг стрекотали десятки фотоаппаратов, мелькали десятки микрофонов, и все эти микрофоны сунули ей под нос. Несколько при этом попали прямо по лицу.

– Мисс Персиваль, как вам на свободе?

– Вы испытываете злость по отношению к своим обвинителям?

– Не говорите ни слова, – шепнул на ухо адвокат.

– Вы собираетесь подать в суд на Долорес Файви?

Щелчки и вспышки.

– Что вы намерены делать дальше?

– Что вы можете сказать о нашествии водорослей и вызванном ими финансовом ущербе?

– Вы когда-нибудь делали кому-нибудь аборт?

Щелчки, вспышки, щелчки, вспышки, щелчки, вспышки.

– К своим обвинителям?

– На свободе?

Щелчки. Вспышки.

– Джин? Здравствуйте? – раздается позади чей-то ясный голос.

Знахарка останавливается в проходе. Перед глазами вспыхивают ярко-красными солнцами этикетки на банках с консервированными томатами.

– Это я… Мэтти.

Знахарка поворачивается и смаргивает, девочка держится за тележку для покупок, рядом ее мать с длинными седыми волосами, когда она улыбается, видны крупные передние зубы. Знахарка видела их вдвоем на Лупатии.

– Мама, это Джин. Джин, это моя мама.

– Приятно познакомиться, – мать девочки удивленно протягивает руку, знахарка ее пожимает. Кожа у матери сухая. – А как вы?..

– В библиотеке познакомились, – объясняет Мэтти-Матильда.

– Понятно, – взгляд матери становится чуть менее тревожным. У нее добрые карие глаза. Она хорошо заботится о девочке, девочка с ней в безопасности.

– Здравствуйте, – деревянным голосом говорит знахарка.

Бросает взгляд на живот девочки – плоский, это хорошо видно под облегающим свитером. Волосы – уже не такие блестящие. На коже – никаких темных пятен. Как и где она решила свою проблему? Ее не поймали. Девочка пошла другой дорогой. Она не будет гадать и забывать, забывать и гадать. Или будет, но не о том, о чем гадала знахарка.

– Я так рада, что вас оправдали, – говорит Мэтти-Матильда.

Радужка у нее зеленая, но не такая, как у знахарки.

Моя и не моя.

– Какое это для вас было ужасное испытание, – говорит мать.

Знахарка кивает.

– Директора Файви уволили, – добавляет Мэтти-Матильда.

Знахарка кивает.

– Нам пора, было приятно с вами познакомиться, мисс Персиваль.

Мать толкает тележку вперед. Девочка машет и кричит: