Лени Зумас – Красные часы (страница 53)
Протестую!
Обвинительница
Ваша честь, это уместный вопрос. Ответ поможет нам определить, насколько обвиняемая разбирается в имеющих медицинские свойства травах, а также продемонстрирует ее психическое состояние. Если она считает себя, пусть даже неправомерно, целительницей…
Судья
Разрешаю.
Обвинительница
Вы ведьма?
Джин
(Молчит.)
Обвинительница
Как долго вы считаете себя ведьмой?
Джин
(Молчит.)
Судья
Обвиняемая должна ответить на вопрос.
Джин
Если бы вы знали про настоящее колдовство, если бы вы только знали, вы бы…
Эдвард
Ваша честь, прошу сделать небольшой перерыв.
Обвинительница
Ваша честь, я требую, чтобы мне дали закончить допрос свидетеля.
Судья
«Требую»? Мисс Чикли, вы ничего не можете здесь требовать. Мы возобновим заседание через тридцать минут.
В семнадцатом веке обвиняемых в ведовстве женщин бросали в речку или в пруд. Невиновные тонули. А виновные всплывали, и тогда их подвергали пыткам и убивали каким-либо иным способом.
«Но сейчас же не 1693-й», – хочется крикнуть жизнеописательнице.
Она качает головой.
«Хватит просто качать головой».
Пока она пряталась в Ньювилле, власти закрывали клиники, лишали финансирования Федерацию планируемого родительства, меняли конституцию. Жизнеописательница наблюдала за всем этим на экране своего ноутбука.
«Хватит просто сидеть и наблюдать».
Пока она пряталась в своей книге и воображала, как в девятнадцатом веке на Фарерских островах забивали гринд, в Орегоне по совершенно неведомым причинам выбросились на берег двенадцать кашалотов.
Жизнеописательница оглядывается на Мэтти, но ни ее, ни Эш в последнем ряду уже нет, и курток тоже.
– Привет, Ро, – здоровается стоящая в проходе Сьюзен.
– Привет, – отвечает жизнеописательница, уткнувшись в свой древний телефон-раскладушку, с которого и в интернет-то не выйти. Она не хочет разговаривать со Сьюзен, с этой правильной взрослой женщиной, совсем не преступницей.
В вестибюле она замечает Мэтти – та от женского туалета направляется к выходу.
– Постой! – жизнеописательница торопливо трусит следом за ней по мраморному полу.
Мэтти не останавливается:
– Эш сейчас подгонит машину.
На улице валит снег. Они стоят на ступенях перед зданием суда, и на ресницах оседают маленькие мокрые звездочки.
– Как твое самочувствие? Как все прошло?
– Мне надо идти, – девочка натягивает голубые митенки.
– Погоди чуть-чуть. Я никому не скажу. Представь себе, что я не работаю в школе.
– Но на самом-то деле работаете.
– Ты ездила в Ванкувер?
Валит снег, все вокруг белое, и поэтому губы Мэтти кажутся лиловыми. А глаза – зелеными, словно озерная вода.
– Ничего не вышло.
– Почему?
– Из-за Розовой стены.
«Так значит…» Внутри у жизнеописательницы вспыхивает.
– Но почему… тебя же не арестовали?
– Одна хотела. А потом пришел второй, я подумала, ну… что он собирается принудить меня к сексу и в обмен на это отпустить. Но он просто так меня отпустил.
Ребеночек еще жив?
Стеклянный осколок так рад.
– Страшно было?
Мэтти вытирает снег с верхней губы.
– Да, но хотите честно? – она прерывисто вздыхает. – Гораздо страшнее мне сейчас.
Я отвезу ребеночка на поезде на Аляску.
Мы с ним скатаемся на лодке к Гунакадейтскому маяку.
«Спроси ее».
– Они известили твоих родителей?
– Нет, – Мэтти потрясенно смотрит на жизнеописательницу. – Вы ведь не скажете?
– Слово скаута.
– Я пойду… Вон Эш подъехала.
«Спроси ее прямо сейчас».
Но жизнеописательница медлит, слова застряли у нее в горле.
Она хлопает Мэтти по плечу.