Лени Зумас – Красные часы (страница 32)
Ведьма убирает пальцы уже через несколько мгновений, совсем не больно. Но все-таки…
Джин снова моет руки, присаживается на краешек кровати, смотрит на дочь.
– У тебя совершенно прямые зубы.
– Скобки носила, – поясняет дочь, недоумевая, почему вдруг Джин заговорила про зубы. – До сих пор с ретейнером хожу.
– Ты выросла в Ньювилле?
– Нет, в Салеме.
– Когда оттуда переехала?
– В прошлом году.
Джин дотрагивается до правого бедра дочери.
– А откуда у тебя этот шрам?
– С велосипеда упала.
– А эта родинка? – она надавливает на родинку в форме яблочка на левом бедре. – Когда у тебя появилась?
– По-моему, она у меня с рождения.
Джин оглаживает родинку пальцем. Брови у нее больше не ходят ходуном, но в глазах блестят слезы.
Непонятно, почему она столько возится с этой родинкой.
– Она что, на раковое образование похожа? – громко спрашивает дочь.
– Нет. Можешь одеваться.
Ведьма встает на ноги, что-то снимает с полки. Те самые травы?
Протягивает ей банку.
– Держи, это конфетки из шандры.
– А, спасибо, – коричневый комок – то ли мятный, то ли лакричный – липнет к передним зубам. – У меня, кстати, десны стали кровоточить, когда я зубы чищу. Может, цинга началась?
– Цинга только у моряков бывает. Твое тело теперь производит больше крови – отсюда и десны, – Джин хмурится, постукивая себя пальцем по щеке. – Я могу прервать беременность, но не сегодня. Мне нужно кое-какие запасы пополнить.
– Тогда завтра?
– Позже. Я тебе оставлю записку на почте.
Позже?! Грудь стискивает от страха.
– Но у меня нет своего ящика в почтовом отделении.
– Я Коттеру скажу. Через два-три дня спроси его.
– Это тот, который с прыщами?
– Да. И чай будет очень мерзкий на вкус.
Проклятый кот опять запрыгивает на колени. Дочь гладит его.
– Как чайный гриб?
– По-другому. Вкус более сильный.
Джин Персиваль улыбается. Зубы у нее желтые и немного кривые. Все-таки она некрасивая, зато храбрая. Ей не хочется нравиться другим людям. Этим она немного напоминает Ро/Мисс.
– Лучше тебе поторопиться: скоро стемнеет. Дорогу знаешь?
По едва заметной тропинке до проторенной тропы, потом до горной дороги, потом по Лупатии, а оттуда она позвонит папе – скажет, что занималась в библиотеке, попросит ее забрать. И домой приедет все с тем же сгустком. Дочь нельзя назвать дурочкой, но ведет она себя как дура. И с чего вдруг ей втемяшилось, что все случится прямо сегодня?
– Я тебя провожу, – Джин натягивает землистого цвета свитер, и кот спрыгивает у дочери с колен.
– Я и сама могу.
– Тут легко заблудиться. Дойду с тобой до конца тропинки.
– Правда?
– Правда, Мэтти-Матильда.
Знахарка
Знахарка солгала. У нее есть и мелколепестник, и болотная мята, полным-полно мать-и-мачехи. Но ей нужно время подумать. Или хотя бы свыкнуться с мыслью о том, что она должна сотворить нечто с телом, которое сама создала, чтобы на свет не появилось другое тело.
Когда много месяцев назад она увидела девочку около библиотеки, то словно посмотрелась в зеркало – там отражалась не она сама, но вся ее родня, втиснутая в одно-единственное лицо. В агентстве по усыновлению обещали, что ребенка отдадут в семью, которая живет как минимум за сто километров от Ньювилла, но вот она, девочка – выбегает, приплясывая, из Ньювиллской библиотеки, а в ее лице смешались мать и тетя знахарки.
Девочка – это зеркало, оно воспроизводит и отражает время, преломляя его пополам. Когда-то у знахарки была точно такая же проблема, но она не последовала совету Темпл. Тогда по закону можно было делать аборты, но знахарке хотелось узнать, каково это – вырастить в собственных красных часах человека, создать его из своей крови и элементов.
Вырастить и отдать.
Родители с девочкой хорошо обращаются. Изо рта у нее приятно пахнет, волосы блестящие, язык розовый, глазные яблоки увлажненные. Бледно-лунная от природы кожа и, конечно же, высокий рост.
Дойдя до конца тропинки, они прощаются. Знахарка ждет, когда Мэтти-Матильда скроется в тени деревьев – одна минута в лиловых сумерках, две минуты среди ухающих сов, три минуты на покрытой изморозью земле, – а потом идет за ней: она проследит, чтобы никакие демоны не причинили девочке вреда. Знахарка ступает неслышно, словно кошка, глубоко в земле под ее ногами поедают грибы и корешки слепыши-шестиножки. Душегуб узнал девочку – запрыгнул к ней на колени, потому что за запахом бальзама для губ и дезодоранта учуял Персиваль.
Укрывшись в тени елей, знахарка наблюдает: дойдя до горной дороги, девочка сворачивает налево – к городу, к людям. А знахарка идет направо – к океану. Сквозь дырки в свитере просачивается ночь. Ближе, ближе к краю скалы. Акулья заводь спит. На ровной воде лунная дорожка. Далеко на горизонте черный плавник. И маяк. На маяке огонь, чтобы не разбивались суда. Огонь над волнами, чтобы корабли не проглотило море. На кораблях усталые мужчины в дождевиках, прищурившись, глядят вдаль, чтобы не умереть. Свет скажет им: «Не плывите сюда», направит в другую сторону по черной воде, в которой полным-полно костей – эти мужчины совсем не хотят добавлять к ним свои. Плохая примета упоминать на корабле законников, кроликов, свиней и церковь. И нельзя говорить «утоп», а только «сгинул».
На родительском собрании учительница спросила:
– А где же твоя мама?
Знахарка ответила:
– Уплыла на корабле.
На самом деле мать уехала на такси, а с водителем расплатилась деньгами, которые стащила из кассы «Красотки Халлет». И восьмилетняя знахарка ждала, час за часом. День за днем. Всю зиму. А потом Темпл отвезла ее в Салем и оформила опеку.
Восемь зим назад знахарка обнаружила под серебристой елью мертвую Темпл. Причину она так и не узнала. Сердечный приступ? Удар? Тетя ушла собирать латук и надолго запропала, так что знахарка заволновалась. Пошла искать. И нашла. Кожа у Темпл была синеватая, а так тетя как будто спала.
К тому времени магазинчик «Красотка Халлет» уже закрылся: слишком плохо раскупали туристы свечки и карты Таро. Темпл его продала. Они переехали из квартиры над лавкой в лесной домик, и Темпл сказала знахарке, которая давно бросила школу и в основном торчала в библиотеке и на скалах:
– Пора браться за работу.
Знахарка не хотела, чтобы у нее забрали тетино тело. Не могла отдать Темпл в похоронное бюро, где ее бы распотрошили и забальзамировали. Земля была мерзлой и слишком твердой, а огонь тетя никогда не любила. Поэтому знахарка остригла ей ногти, срезала волосы, ресницы и кожу с кончиков пальцев, а труп положила в морозильник и прикрыла сверху пакетами со льдом и мороженым лососем.
Прошлой зимой знахарке исполнилось тридцать два – два раза по шестнадцать (шестнадцать будет девочке в феврале) и половина от шестидесяти четырех. Шестьдесят четыре демона в «Инфернальном словаре». Шестьдесят четыре клетки на шахматной доске. Шестьдесят четыре – это восемь в квадрате, число воскрешения и заживления: новое начало, снова и снова.
Как же уснуть, когда перед глазами так и стоит лицо девочки?
Бывало, она целыми месяцами или годами не думала о ней. А потом вдруг что-нибудь напоминало (запах вишен, слово «скоро»). И она снова забывала, отпускала маленькую рыбку. Но с тех пор, как увидела ее лицо возле библиотеки, не могла не думать. Не гадать. Это ты?
Это она.
– Душегуб, иди сюда.