Лени Зумас – Красные часы (страница 22)

– Ты хочешь сказать, если у нас улучшатся отношения, им от этого пользы никакой не будет?

– Интересно, а какая мне польза будет – тебе начхать. Тот подонок промыл матери мозги, она всегда во всем винила меня. А я, по сути, был еще ребенком.

– Знаю, ты не виноват, что он от вас ушел, но…

– Тому психотерапевту плевать было, почему я его ударил. Он сказал: «Это не имеет значения». Да неужели?

– Ты сломал отцу нос.

– Он со мной обходился гораздо хуже. К этому я и веду. В этом вся суть психотерапии и так называемого анализа – ты должен почувствовать себя собачьим дерьмом. И я должен платить две сотни баксов в час, чтобы почувствовать себя собачьим дерьмом?

– Миссис Корсмо? – тихо зовет кто-то из прихожей.

– Да?

– Простите, что беспокою, но Джон поцарапал Бекс руку, и она очень расстроилась, – это Мэтти.

– До крови? – громко спрашивает жена.

– Нет, но…

– Тогда пожалуйста, разберись с этим сама.

Взволнованная Мэтти появляется на пороге кухни.

– Бекс просит вас.

– Обойдется. Скажи ей, что я попозже зайду посмотрю.

– Я схожу, – говорит Дидье. – Когда таймер зазвонит, вытащи курицу.

– Но мы не договорили.

Дидье идет следом за Мэтти к лестнице.

Жена ставит грязную разделочную доску в посудомойку. Убирает оливки со столешницы. Сметает крупинки соли в ладонь.

Моет руки.

Выключает таймер, но не саму духовку.

Зажигает конфорку на плите на полную мощность.

Достает прихваткой куриную грудку из духовки и кладет ее на конфорку, прямо на открытый огонь. Мясо шипит, скворчит, горит, вся грудка объята синим пламенем.

Пузырится, чернеет.

Обугливается.

Маленькая, обожженная дочерна зверушка.

Рука матери поверх ее собственной на рукояти ножа.

Головка ягненка упала.

В очередной раз пробуя skerpikjøt, мать хвастала, что может определить, на каком склоне пасся этот ягненок. Никто ей не верил, но с такой вот матерью разумнее было не спорить.

Такая вот мать всего за два дня до свадьбы сообщила будущей полярной исследовательнице, что та выходит замуж за человека, которого в жизни своей не видела, – вдового рыбака пятидесяти двух лет от роду, промышляющего лососем. Айвёр тогда уже исполнилось девятнадцать – почти перестарок.

Жизнеописательница

В «Прекрасном корабле» полно учителей: за это следует поблагодарить федеральное постановление, из-за которого в общеобразовательных школах теперь пишут в два раза больше проверочных тестов. Сегодня следить за экзаменами осталась только половина педсостава.

Официантка с обесцвеченными волосами разливает воду в стаканы и говорит:

– Я к вам подойду через минутку.

На щеке у нее волосатая родинка.

Дидье снимает что-то с воротника жизнеописательницы.

– Ты на завтрак ела овсяные хлопья.

Она отталкивает его руку. Дидье пинает ее под столом. При Сьюзен жизнеописательница старается его не касаться. А то Сьюзен еще подумает: «Она что, положила глаз на моего мужа?» – а жизнеописательница не положила, а даже если б положила, тогда уж точно не надо светиться. Однажды Сьюзен рассказала ей, что учительница музыки на летнем пикнике флиртовала с Дидье и изо всех сил крутила перед ним своей тощей задницей, а Бекс, которая как раз рисовала за кухонным столом, спросила:

– А задница у нее при этом не отвалилась?

И Сьюзен сказала:

– Хоть бы раз в жизни тебя было не видно и не слышно.

Жизнеописательнице тогда стало приятно, что и Сьюзен иногда бывает плохой матерью.

– Как там твоя эпопея поживает – квест одинокой храброй дамы? – спрашивает Пит.

– Почти всё.

– Да уж, – он обмахивается пластиковой сервировочной салфеткой. – Каждому нужно достойное хобби.

– Это никакое не хобби.

– Вы видели, какая у нее бородавка? – удивляется Дидье. – Волосины сантиметров по пять как минимум.

– Конечно, хобби, – не унимается Пит. – Ты этим занимаешься по выходным и в отпуске. Ради удовольствия, но не ради денег.

– Вы готовы сделать заказ? Могу позвать нашу волосатенькую.

– Получается, если что-то не приносит тебе денег, оно автоматически понижается до хобби? – спрашивает жизнеописательница.

Возвращается официантка. Несколько секунд все они как завороженные пялятся на бородавку с длинными черными волосинами. Жизнеописательница испытывает приятное чувство солидарности: она ведь и сама раз в две-три недели осветляет усики над верхней губой. Они с Питом заказывают по «Золотой лилии», а Дидье – «Утеху императора».

– Почему она просто не выдернет эту хрень? – шепчет он, наклонившись к ним поближе.

В теплых влажных фаллопиевых трубах ждет своего часа яйцеклетка, готовая вылупиться из мешочка. Сегодня на определителе овуляции не появилось улыбающееся личико, значит, завтра надо сделать тест еще раз. И как только личико появится, ехать к Кальбфляйшу за спермой.

– Ро-болеро, налей мне чаю.

Она подвигает к нему чайник.

– Женщина, я же сказал «налей»! Ты меня, кстати, до дома не подкинешь? Я сегодня отдал машину Сьюзен.

– А если б не подкинула, как бы ты добирался?

Дидье ухмыляется, beau-laid.

– Но я же знаю, что подкинешь.

К их столику неторопливо подруливает Брайан Закиль.

– Эти трое явно замыслили недоброе! – громогласно сообщает он всем присутствующим. – Хотите послушать, какое мне досталось предсказание? «За вами останется длинный благодарный след».

– В постели, – добавляет Дидье.

– Скажи просто, что тобой двигает зависть.

– Движет, – бормочет жизнеописательница.

– Спасибо, граммар-наци, – морщится Брайан.