Лена Тулинова – Все тайны огня (страница 12)
– Ты наследница этого замка. Тебе и нам, твоим родителям, там ничего не грозит, – заверил отец.
Он, кажется, всё-таки был в этом уверен. И изо всех сил старался передать ощущение уверенности и Хэтти, и Айрис. Хрупкое перемирие было достигнуто. На большем пока сложно было настаивать. Быть может, она попросту накручивала себя?
Но Хэтти снова и снова вспоминала слова матери о чудовище по пути в Дом Исцеления. И не могла успокоиться.
ГЛАВА 13.
– Атакуй. Бей.
Услышав тихий голос в почти абсолютной темноте, Хэтти в испуге вскочила и беспорядочно замахала руками и ногами. Что? Где? Она не ожидала, что в её комнате кто-то будет, да ещё ночью! Заперла дверь и заснула так крепко, что, казалось, и пушкой не поднять.
Однако два слова, негромкий голос – и Хэтти заполошно заметалась, не понимая, откуда ждать удара и кого, зачем, а главное – как! – бить. Паника заполнила её целиком, не давая опомниться и собраться.
Бить? Кого бить? Зачем бить? И как при этом ещё и защищаться, а главное, от кого? Ох, нет-нет-нет, всё-таки надо было уходить из Дома Исцеления, а не упрямиться, как ослица…
– Не мечись. Бей.
Она и дышала-то с трудом, но после второй реплики почувствовала его – мужчину, совсем близко, только руку стоило протянуть. Голос она узнала. Легче от этого не стало.
Сделала два шага назад, чтобы оказаться спиной к стене, выставила вперед руки. Нет, она не собиралась слушаться того, кто отдавал приказы – ей хотелось выставить наглеца вон из своей спальни. Но голос оказался настойчив. Сердце колотилось так, что груди было больно, и Конуэй пугал… Но отчего-то Хэтти понимала: он страшный, однако не для неё. Ей он не враг.
– Собери энергию в комок. Толкай от себя. Бей.
В голосе Гленнара прозвучало с трудом сдерживаемое нетерпение. Эмоции и интонации совпадали полностью.
– Лээрт Конуэй! Почему вы здесь? Это… так нельзя.
– Я здесь, потому что ты в беде. А Малин – глупая женщина.
Со вторым очень хотелось согласиться, но Хэтти всё же сказала:
– Нехорошо так про утешительниц.
– Она умеет утешать в кровати, – сказал Конуэй доверительно. – Я сказал: бей.
– Лээрт Конуэй, вам надо вернуться в свою спальню, – от слов про кровать Хэтти вдруг дрогнула.
Неприятно они прозвучали. Как будто Конуэй стал чуточку грязнее, что ли. В нём словно моментально поубавилось загадки и благородства.
– Она утешает телом. А у тебя сильный дух. Собери силу. Ударь. Или ударю я.
Хэтти стиснула зубы. Она действительно собрала силу в воображаемый кулак, но её магический удар коснулся не тела, а души и сердца. Наверно, это было жестоко: представить себе врага ослабевшим и беспомощным и воткнуть этот образ прямо ему под сердце, как нож.
Пусть Конуэй поймет, как он бессилен. Болен, безумен и слаб!
Он дрогнул, но не отступил.
– Зажги свет, – сказал отрывисто. – Я хочу увидеть твое лицо.
– Я не одета.
– Это не имеет значения. Я командир, ты солдат. Не мужчина и женщина – командир и солдат. Твой удар прошёл мимо. Я научу. Но мне надо – глаза в глаза.
Хэтти уже достаточно привыкла к темноте, чтобы найти и стол, и спички – чиркнула, зажгла лампу Тийвана. Синеватое газовое пламя осветило осунувшееся лицо с горящими глазами. Конуэй был страшен, казался огромным, очень сильным и опасным. Но лишь внешне. Его эмоции – собранность, сдержанность, сосредоточенность – понравились Хэтти. В них было что-то чистое и честное. То, что располагало к доверию.
– И всё-таки вам бы вернуться в свою спальню, – сказала девушка.
– Позже, – терпеливо ответил Конуэй. – Тебе грозит беда, а ты не умеешь сражаться со злом. Смотри. Вот тёмная магия.
Он протянул к ней руку, показал раскрытую ладонь. В ней медленно расцвело пламя. Не рыжее, как от костра, не синеватое, как от газового рожка, а кроваво-красное.
– Это скверная энергия. Твоя будет не чёрной. Скорее золото или белизна, – сказал больной. – Но и ею можно ранить. Только… не пытайся сделать больно таким способом, как сейчас. Так уже не больно. Я сгорел на войне. Я убит под пытками. Я ушёл во Тьму и вышел из неё.
– Лээрт Конуэй…
Он чуть дёрнул ртом.
– Капитан Конуэй, – поправил девушку.
– Гленнар, – мягко сказала Хэтти. – Послушайте. Вы не на войне. Нет никакой войны.
– Она здесь, – он коснулся головы, – и её уже не вынуть оттуда. Подожди. Не бойся. Коснись.
Хэтти, не отрывая взгляда от его пылающих глаз, осторожно протянула руку. Пламя на ладони Конуэя лизнуло пальцы девушки, не обжигая их, и погасло.
– Чтобы сделать больно, ты должна знать, кто перед тобой. Одних ранит одно, других другое. Сестру Малин ранит страх старости и смерти. Сестру Глорию – беспомощность перед неизбежным. Тебя – страх одиночества и бесполезности.
– Вовсе нет, – сказала Хэтти. – Я вообще ничего не боюсь, меня просто так не ранить. Вы просто не знаете, сколько я пережила!
– Ты уязвима. Чтобы защититься, мало безразличия, мало иммунитета к боли.
– Нужен щит? Толстое стекло? – вспомнив советы бывшей сестры-утешительницы, встреченной в аптеке, спросила Хэтти.
– Стекло разлетится в крошево, – Конуэй сжал кулаки, – и ранит не только врага, но и тебя. Щит – отражение. Заставь силу врага ударить в него же. Зеркало. Но сначала я хочу видеть твой удар. Бей. Прошу, бей – это важно.
Он, кажется, был многословен, как никогда. Во всяком случае, Хэтти никогда не слышала от него столько слов сразу.
– Я утешительница, я никогда не должна никого бить, – сказала она.
Но это ведь была неправда! Она ударила Торна недавно, посреди улицы, ударила и ощутила азарт, радость оттого, что дала отпор.
Конуэй взял девушку за запястья, рывком привлек к себе. Он был такой горячий, словно в самом настоящем жару.
– А если так? Так ты тоже не будешь сопротивляться? Ты сказала: не хочешь меня. Ну и что? Я могу взять сам. Если захочу.
У Хэтти ёкнуло в груди. Тело обдало жаром – но вот в голове всё стало ледяным и прозрачным. Она больше не раздумывала. Надо вырваться и врезать. Удар: мысленный, прямо в размытые точки зрачков. Откуда ей знать, от чего именно будет больно Конуэю? Она и не знала. Просто ворвалась в его душу чёрным, выжженным дотла видением. Пепелище – и больше ничего, только чувство беспомощности. Угли уже подёрнулись серым пеплом, небо непроглядно от дыма, в легких седая пыль вместо воздуха. И словно набат: «Поздно!»
Конуэй задохнулся, отпустил Хэтти, пошатнулся – если бы она не подхватила его, то, скорее всего, он бы упал. Но тут же, не разгибаясь и, кажется, даже не вдыхая, ударил сам. Уже знакомое темно-красное пламя, которое сам пациент назвал «черным», пробило бы насквозь хрупкое тело Хэтти, если бы Конуэй не выдохнул одновременно с огнём, летящим из его пальцев:
– Защищайся.
Хэтти едва не опоздала выставить щит: выдуманное, но почему-то увесистое и плотное стекло. Толстое: почти в два пальца толщиной. Увидела пламя, распластавшееся по зыбкой поверхности, сетку трещин, веер почти несуществующих осколков. Зажмурилась, но тут же распахнула глаза, услышав тихий хриплый голос, низкий, едва слышный:
– Не останавливайся. Бей. Защищайся. Бей.
На этот раз Хэтти ударила его по лицу, наотмашь, с резким яростным вскриком:
– Хватит! Очнись!
И он, вздрогнув, замер, а затем часто и мелко задышал.
– Ты… солдат…
– Я Хэтти, сестра-утешительница.
В её крови тёк жидкий огонь, мешал дышать, требовал выхода наружу в яростной битве. У них появилось одно чувство на двоих – всего одно, зато прожигающее до костей. Хэтти понимала, что произошло: они настроились друг на друга. Она полностью разделила его эмоции. Теперь надо было стать сильнее, чем он, и успокоить это море пламени. Сейчас девушке казалось, что она сама как то стекло, по которому растекается огонь. И что она вот-вот пойдёт трещинами от накала.
– Я Хэтти, – повторила она, задыхаясь. – Идите сюда, Гленнар. Вы не командир, а я не солдат. Мы… мы живём в мирное время.
И сама, первая обняла его. Ему была нужна хрупкость, нежность – в нём жила потребность защищать и оберегать, так пусть получит.
– Я соврал, – признался Конуэй, остывая эмоционально, но всё ещё очень горячий физически.
– Что?
– Я не спал с Малин. Она хотела. Но мне не нужна такая. Она хорошая женщина – но она не моя женщина.
– Я знаю, – сказала Хэтти, хотя и не считала Малин такой уж хорошей. – Отпустите меня, Гленнар, и сядьте, прошу. Я скажу вам… тебе… Скажу кое-что.