Лена Соколова – Современная израильская проза: статьи и переводы (страница 24)
У р и. Вот и я о том же. Послушай, Мика, я понимаю тебя… Несколько мгновений перед расставанием… Но завтра утром ты проснешься совсем в другом настроении. Биберман покажет тебе комнату… И ты начнешь там потихоньку обустраиваться…
М и к а. Об этом не может быть и речи, Ури. Я не войду в эту комнату без тебя.
У р и. Ты пытаешься давить на меня, Мика?
М и к а. Ты ничего мне не должен, Ури. Я хочу, чтобы ты это знал. Ты абсолютно ничего мне не должен.
У р и. Я хочу, чтобы у меня была комната в доме, семейная комната.
М и к а. Я знаю, Ури. Я верю тебе.
У р и. Что мне с того, что ты мне веришь?
М и к а. Останься.
У р и. Что?
М и к а. Останься на месяц. На пару недель. Отложи эту поездку.
У р и. Ах, вот, чего ты хочешь?
М и к а. Нет, Ури. То, что я хочу – намного больше. Однако я готова довольствоваться малым, капелькой…
У р и. Ты хочешь, чтобы я сейчас сказал ему, что не еду?
М и к а. Все в твоих руках.
У р и. Скажи мне, чего ты хочешь?!
М и к а. Только не кричи, хорошо?
У р и. Иногда ты выводишь меня из себя. Скажи – чего ты хочешь? Говори ясно. Чего ты хочешь?
М и к а. Я хочу дом, из которого мне не придется выходить никогда. Понимаешь? Из тяжелых камней с толстыми стенами. Я хочу, чтобы мне было хорошо. Я хочу тишины, для меня, для моего мужчины и для наших детей. И все. Это все… Не так уж много – потому что когда-то я хотела намного больше…
У р и. Короче, ты хочешь, чтобы я не призывался. Ты хочешь, чтобы мой отец был в Италии, а двадцать других членов кибуца в двадцати других местах. А ребята моего возраста в отрядах и на заданиях, в тюрьме и еще не знаю где. А я – в каком-то поганом бараке с картинками на стенах и с гардинами, а одна молодая репатриантка…
М и к а. Я ничего не хочу!
У р и. Мика – скажи «пока», как хорошая девочка.
М и к а. Оставь меня.
У р и. Разве так расстаются? Мы что, маленькие дети?
М и к а. У меня именно такое ощущение!
М и к а. Ну, иди, он же зовет тебя.
У р и. Я хочу, чтобы ты сказала мне «пока».
М и к а. А я не хочу, чтобы он меня видел.
У р и. Мика!
У р и. Иду, иду!
П е с а х. Кто это?
К и б у ц н и к. Я. Ты куда?
П е с а х. На капустное поле. Нынче темные ночи.
К и б у ц н и к. Что, воруют?
П е с а х. Да, нужно охранять. Сегодня будет холодно. И много росы. Отлично, как раз для овощей.
К и б у ц н и к. И для кукурузы.
П е с а х. Ты думаешь?
К и б у ц н и к. Что это тракторы так поздно работают?
П е с а х. Да это не наши. Это тракторы Авраама. Пробивают дорогу к Оленьей горе. Ночами их только и слышно. Жалко Рутку.
К и б у ц н и к. Она его любит.
П е с а х. Ну, он отличный парень, настоящий кедр. Однако до Вили ему все-таки далеко.
К и б у ц н и к. Кстати, что Вили пишет?
П е с а х. А я знаю? Уже переправили их в Египет… Чувствуешь ветер?
К и б у ц н и к. Это с ущелья. Так пахнут олеандры.
П е с а х. А еще трупы верблюдов…
П е с а х. Спокойной ночи. Дай-то Бог, чтобы я смог хоть немного подремать.
К и б у ц н и к. Поспи, дружок. Это самый лучший способ охраны. Приличный вор не будет красть, пока охранник спит. Спокойной ночи. Будь осторожен, тут яма.
П е с а х. Когда уже, наконец, у нас вспомнят об этом?
К и б у ц н и к. Сегодня ночью так много росы!..
ОДИН В ПУСТЫНЕ ЗЕРКАЛ
Пьеса «Свадьба Мейдл» написана в 1960 году, сорок пять лет назад, однако публикуется она впервые. Понятное дело, что в те советские годы еврейская тема произведения перекрывала все пути для публикации, но нашему новому, молодому поколению многие вещи здесь не видны и не понятны. Мне, правда, показалось, что я увидела кое-какие интересные аллюзии и отсылки, однако после разговора со старшими я поняла, что в пьесе существуют коды, которые я, например, уже не вижу и не читаю. Это обидно, ведь текст теряет свою выпуклость и яркость, если ты не замечаешь тех вроде бы явных намеков, к которым тебя отсылает автор. И через поколение такие же потери смыслов грозят тем произведениям, что написаны нами, а потом - то же самое будет происходить с детьми наших детей, и так до бесконечности. Неужели ускользает только смысл текста из прошлого? А может быть, старшее поколение тоже неспособно дешифровать непривычные коды в произведениях новых авторов?
Эпиграфом к пьесе Георгия Балла я бы поставила слова из песни дедушки невесты, когда к нему приводят жениха: «Стыдно час, Стыдно два, Стыдно год, Стыдно жизнь». На мой взгляд, они точно выражают идею бессмысленности существования, к которой так или иначе обращается каждый художник слова, да и просто мыслящий человек, однако Балл трактует ее по-своему. Здесь он говорит все больше о быстролетности времени, где, казалось бы, час жизни не играет большой роли: любой маленький поступок, за который тебе может быть стыдно, уносится в небытие и хоронится под толщей прожитых лет. Но весь фокус заключается в том, что ничто не исчезает без следа, и каждое «стыдно» шлейфом тянется за тобой всю жизнь, протыкая время.
Автор маркирует текст реалиями советского времени. Чего стоит один «индийский гость, с которым жених познакомился во время своей поездки в Польшу», где связь Индии с Польшей, с одной стороны, весьма условна, а с другой - является вполне возможной для советского сознания: «Песня индийского гостя» из оперы «Садко» Римского-Корсакова постоянно лилась из репродукторов, а Польша была единственной «заграницей», доступной для советского гражданина. Чуть ниже эта самая «Песня индийского гостя» и впрямь возникает в тексте, но именно тут связь с реальностью разрушается: «Приезжай к нам в Индию, Будешь большим паном!» - на подобных алогизмах, как мы знаем, построено творчество Ионеско и других абсурдистов.
В пьесе проскальзывают танахические (библейские) аллюзии (как например, фраза «у Мейдл груди расцвели как райский сад» дает прямую отсылку к Песни Песней), а наше поколение вычитывает также аллюзии на нынешнюю действительность. К примеру, отношение к еде, как к главному и самоценному в жизни. Как ни странно, Балл попал в точку с превознесением пищи и значимости трапезы, ибо и в современной израильской культуре эта тема витает в воздухе повсюду: за завтраком израильтяне обсуждают, что они ели вчера на ужин и что бы поесть сегодня на обед.
В «Свадьбе Мейдл» много монологов (вернее, песен), но почти нет диалогов, что вполне вписывается в контекст того времени, в котором написана пьеса. А если и дается разговор, то это такой разговор, когда люди не слышат друг друга, когда каждый говорит о чем-то своем невпопад, - осколки мыслей и фраз вырваны из контекста и перемешаны между собой. Отсутствие д и а л о г а - это, на мой взгляд, своего рода Ахиллесова пята, болевая точка современного мира, которую Георгий Балл гиперболизирует и доводит до абсурда. В советское время люди не только разучились слушать и слышать (стукачи не в счет), они разучились и говорить. Точнее, их отучили. Автор, безусловно, был знаком с ходовыми в то время анекдотами, как например: «Мы живем как в трамвае: одни сидят, другие - стоят и трясутся. Главное - не высовываться!» За неугодные речи сажали, а евреев сажали и просто так: «Посадили двоих: одного еврея, а второго - непонятно за что». Создается впечатление, что Георгий Балл воспринял эти мучительные анекдоты всерьез и воплотил в художественном слове. Как писал в ноябре 1933 года Осип Мандельштам: «Мы живем под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, - Там припомнят кремлевского горца»1.
В пьесе, которую, кстати говоря, сам автор пьесой не считает, есть несколько красивых образов. Один из них - упакованное в бутылку горе, из-за которого море стало соленым.
Читая «Свадьбу Мейдл» порой ловишь себя на том, что невзначай улыбаешься: например, когда двухмесячный младенец-вундеркинд вдруг встает на ножки в своей люльке и начинает разглагольствовать: «Мне уже целых два месяца! И никто не потрудился вытащить меня из этой колыбели!». Или: «Отец мой - шалопай! Если бы у него было имение, он бы его пропил! <...> Ой, я тоже хочу быть шалопаем, как мой отец!».