Лена Сокол – Влюбляться лучше всего под музыку (страница 17)
– А женщины?
– Они полюбят вас еще сильнее. – Улыбнулась я. – Это как… почувствовать себя богиней.
Он сделал пометку в блокноте.
– По-вашему это не унизительно для мужчины?
– Что? – Я рассмеялась. – Знаю одного мужчину, которому унизительно покупать цветы своей женщине и нести их в руках по улице. Только это уже клиника. Диагноз. А встать на колени… Это мечта. Что в любви и мечте может быть унизительного? Покажите мне эту сцену.
– Я… еще не написал ее.
– Тогда обязательно пишите.
– Так вы думаете, это не испортит хардкорно-брутальную книгу?
– Нет. – Я медленно опустилась на стул напротив него. – Добавьте больше мата в разные сцены, больше перестрелок, продажных девок и выпивки, тогда угодите всем.
Мужчина улыбнулся, его глаза просветлели.
– Интересно.
– С вас потом автограф. – Я достала свой блокнот. – А теперь давайте чем-нибудь накормим вас, надоело смотреть, как вы изводите себя каждый день.
– Почему вы думаете, что извожу?
– Я – наблюдательная, у меня работа такая. – Оглядела его. – Густая борода, давно нуждающаяся в соответствующем уходе, мятая рубашка, никогда не звонящий телефон, сидите один, подолгу, ссутулившись. Вероятно, вы одиноки. И с каждым днем худеете все сильнее. Если не взять себя в руки, через год будете выглядеть на пятьдесят.
– Думаете?
– Знаю. – Кивнула я. – Вам лет тридцать пять, не больше. Так? Если умыть, почистить, причесать, будете выглядеть на тридцать. Простите, иногда я бываю слишком грубой, но ничего не могу с собой поделать.
– Без обид. – Он долго молчал, боясь потревожить тишину зала. – Чем вы собираетесь меня накормить?
И с того дня мы общались практически каждый день. Я призналась Павлу, что однажды тоже пробовала писать. Пятьдесят страниц заметок официанта. Он уговорил меня показать их ему, а потом долго смеялся и даже похвалил мой стиль.
«Ошибки – это все ерунда, тебя не должны сильно волновать опечатки, читать-то не тебе. – Подмигнул Камышев. – К тому же в издательствах над текстом работают соответствующие специалисты. Думаешь, я пишу идеально? – Он потрепал меня по плечу. – Нет. Ты – автор, вот, что я вижу. И если захочешь, сможешь написать в любом жанре».
Я тогда посмеялась и побежала в магазин, где скупила все его книги. Читала ночами запоем и ставила галочки на полях в самых интересных местах. Теперь Камышев приходил к нам почти каждое утро, пил кофе, завтракал, работал на ноутбуке, и никто из персонала не смел сбивать его с мыслей.
А в обед мы вместе выходили на крыльцо, болтали о том и о сем. Он курил трубку, а я жаловалась ему на маму, начальницу, учебу и на жизнь. Павел давал мне советы и затем уходил на работу в газету.
Наше общение всегда было теплым и оставалось чисто дружеским, хотя в такого мужчину трудно было не влюбиться. Сильный, крепкий, суровый. Камышев воспринимал меня исключительно, как ребенка, а я с благодарностью принимала от него ту отеческую заботу, которой не знала с самого своего рождения.
Зимой он дописал ту самую книгу (в которую вписал любовную линию) и, ожидая ответа издательства, охотно принялся за новый сталкерский боевик. Некоторая смена жанра спасла его от депрессии из-за неудачного романа, который писатель закрутил весной с девушкой-врачом. А мои щедрые слова поддержки, очень надеюсь, не дали углубиться его личностному кризису[3].
– Как поживает моя акула пера? – Я барабаню пальцами по столешнице.
– Скорее дятел клавиатуры, – усмехается Павел, отодвигая в сторону ноутбук. – Все хорошо.
– Да?
Он кивает.
– Правда.
Его грустный взгляд переворачивает мне душу. Нужно срочно свести его с кем-то или помирить с бывшей женой.
– Как выходные? Повеселился?
Камышев кашляет.
– Спал.
– Не ври-и. Наверное, познакомился с кем-нибудь?
– Нет. Это не для меня, я устал.
Мы одновременно поворачиваемся и смотрим в окно, обратив внимание на прохожую. Перед нами по залитой лучами мостовой медленно проплывает полураздетая красотка. Юбка еле прикрывает то, что предназначена прикрывать. Каблуки высотой с Эйфелеву башню, очки на пол-лица.
– Хороша, – смеюсь я.
Камышев закрывает лицо руками.
– Что ж вы, женщины, с собой делаете! Едва жарко стало, все повылезали. – Он наваливается на спинку стула и смотрит на меня. – Иду сейчас, читаю найденную на развале «Корабли и сражения», «Сепультуру» так себе православно слушаю. На остановке трамвайной встал, закурил папиросину, башкой своей глупой деревенской мотаю, десять лет в городе, а все никак к дамам городским не привыкну. И вижу… Истинный крест, глаз лег, аки на птицу-павлина заморскую. Ибо какая-то цветная разлетайка с платок носовой у нее грудь прикрывала, да вся в стразах.
– Ой, не могу, – я сползаю со стула, смеясь. От его историй у меня всегда слезы из глаз.
– Стоит павой, загорелая. Правда, весит килограмм на двадцать больше, чем надо. Но модная. Из бриджев полужопья торчат, пузо вперед яичком. Ногти бирюзовые на ногах, палец с колечком, а ногти прямо асфальт шкрябают. И тут смотрю… Божечки! Там, где одна складка на другую заходит на животе, торчит из них цепочка и спускается вниз. Вот, думаю, до чего бес человека доводит!
– Ну, тебя! Все! – Я вытираю слезы от смеха. Вспоминаю, сколько раз он мне самой делал замечания по поводу одежды. – Как мне теперь людей обслуживать?
– А ты чего такая помятая сегодня? – Вдруг спрашивает Павел.
– Ох, – мое лицо моментально становится ярко-малиновым. – Мы это, с моим Пашкой… В общем… – Заламываю руки. – Вместе теперь.
– Поздравляю! Наконец-то! – Камышев протягивает свою огромную ладонь и жмет мне руку. – Давно тебе пора было успокоиться.
– Думаешь?
– Да. – Он поглаживает большим пальцем свою ухоженную бороду с едва заметными сединками. – Женщина – тоже книга. Смотрят многие, приобретает один.
– Ага, или как в библиотеке. – Смеюсь я. – Такая яркая и интересная, что пошла по рукам!
– Нет. – Павел смеется. – Очень рад за тебя. Правда. Он – как раз то, что тебе нужно, чтобы мозги на место встали.
– Спасибо.
– Кстати. – Он хмурится. – Ты прочитала?
Я выпрямляюсь. Очень важный момент. Неделю назад он давал мне черновик своей новой книги.
– Да. – Говорю тихо. – Потрясающе… как обычно. Но есть Но.
– Крис?
– Да. – Смущаюсь я, критик из меня так себе. – Не может быть женщина просто сукой. Адской гадиной, которая мочит всех из одной только жажды убивать. Думаю, ты должен дать ей историю. Драму, из-за которой ее жизнь перевернулась. Что-то же должно было превратить ее в зверя? Иначе, не верю… – Мои плечи виновато опускаются. – Знаю, что ты вряд ли станешь менять, но все же…
– Тащи завтрак, – машет он на меня рукой, прогоняя, словно назойливую муху.
Я улыбаюсь, встаю и иду на кухню. У нас с ним всегда так. Я не могу не сказать, а он не обижается, но долго переваривает и ворчит. Не знаю, как бы я жила, если бы на меня постоянно сыпалось столько критики, как на него. Книга ведь не пятитысячная купюра, чтобы всем нравиться. А мнение, оно, как известно, как и дырка в заднице, – у каждого свое.
Паша
Я быстро переодеваюсь, целую растерянную маму в щеку, хватаю толстовку, ключи и выбегаю из квартиры. Спускаюсь быстро: адреналин еще кипит в крови, даря чувство полета. Перепрыгиваю сразу через три ступеньки, преодолевая последние лестничные пролеты в считанные секунды.
Прыгаю в машину, завожу мотор и трясу головой – волосы после душа еще сырые, но сохнут значительно быстрее, чем прежде. Они теперь короткие. С новой стрижкой жить стало удобнее, и никаких запар с расческой по утрам.
На светофоре шарю по карманам, достаю и пересчитываю деньги. Ну, просто супер: две пятисотенных и одна жалкая мятая сотка. Хорошо, хоть они есть. Починил на днях соседу катализатор, тот был забит всякой фигней. Пробил сетку ломом, почистил, поставил обратно и отправил его потом к электрику исправить ошибку. Сэкономил мужику целую кучу денег, потратил три часа, а взял за работу всего полторы тысячи. Ну, и то вперед.
Не пустил бы меня дядя Артем в свой автосервис, не заработал бы и этого. Ну как Артем, вообще, его зовут Аракел, но у местных армян почему-то принято брать себе русские имена. В их окружении полной Василиев, Степанов и даже один Потап водится, который на самом деле Пахратур. Веселые, душевные ребята.
Убрав купюры в карман, нервно давлю на газ. Да уж, с такими деньгами не разгуляешься. Не то, что угостить девушку ужином в приличном месте, тут даже не на всякое захудалое кафе хватит. Придется импровизировать.
От мыслей о предстоящем разговоре с Димой неприятно сосет под ложечкой. Лучше сразу признаться во всем, ведь все равно найдется тот, кто выложит ему все на блюдечке. А так, я скажу, что сам разбил посуду и выпил шампанское – глядишь, не убьет. Все лучше, чем Ане отдуваться одной за ту пирамиду из фужеров, которую она бабахнула.
Хотя девчонка, конечно, просто поразила меня. Всегда казалось, что ее показная отвязность продиктована желанием быть в центре внимания. И по сравнению с той же Лесей, которая выглядит излишне доступной, Солнцева всегда создавала впечатление потенциально способной на серьезные отношения. Иначе, зачем все это? Девушку на одну ночь можно найти в любой момент, а так, чтобы захватывало дух и реально тянуло к человеку – такого у меня еще не бывало ни с кем, кроме нее.
Хотя, о чем ты, парень? Перед тобой шанс, за который можно, нет,