Лена Морозова – Берегись: я твой (страница 2)

– Испугался за меня, да? Что у тебя общего может быть с такими уродами?

Я обрадовался этому вопросу, потому что весь наш дом и подъезд считались никудышными. И все жильцы как бы заодно с ним. Хотя жили там и нормальные люди, даже учительница из нашей школы. Но всё равно – этот дом был как клеймо. Значит, Лизка не считает, что я с этими гопниками одного розлива.

– Слушай, Горячева, а ты чего ночами по улицам ходишь? Да ещё одна! Тебе лет сколько? – я попытался перевести тему.

– Мне восемнадцать. Я замёрзла. Можно мне зайти или мы соседям всё расскажем? – кивнула она на окно.

Сил раздумывать уже не было, и пришлось открыть дверь. Пока умывался, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить мать, Лизка сварила кофе в кастрюле.

– Извини, турки не нашла.

Я махнул рукой. Сомневаюсь, что у матери когда-либо вообще была турка. И обессиленно плюхнулся на диван.

– Давай обработаю? Перекись есть?

– Не надо, Лиз. Я промыл.

– Жень, давай поедим? Я ужасно голодная и перепугалась.

Мы ели бутерброд на двоих, и Лизка рассказывала, что неплохо закончила школу, поступила в университет, куда и собиралась. Ей нравится, вот сдала сессию и приехала проведать семью и подружек. Дверь скрипнула. На пороге замерла мать. В привычном выцветшем халате и с волосами, собранными в реденький пучок. Глаза, привыкшие к полутьме, щурились от света лампочки под потолком.

– Женька? – голос хриплый спросонья. Взгляд скользнул по моему лицу с разбитой губой и уткнулся в Лизу.

Та обернулась. В руке – чашка с отбитой ручкой. Она не смутилась, улыбнулась. Слишком широко для нашей задымлённой кухни. Слишком ярко.

– Здравствуйте, Людмила Михайловна! – голос звонкий, как удар стекла о кафель в этой тишине. – Извините, что разбудили.

Я с лёгким смешком наблюдал, как мать открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Похоже на рыбу, выброшенную на берег. Взгляд снова метнулся от моего помятого лица к Лизке.

– Лизочка? Ты как здесь? – Она сделала шаг вперёд, но будто споткнулась о порог, стесняясь себя и своего вида.

Лиза, не теряя дурацкой улыбки, сделала шаг навстречу и протянула матери кружку с кофе.

– Вы не переживайте, Людмила Михайловна! – она тараторила с преувеличенной бодростью, но я увидел, что Лиза мгновенно оценила ситуацию. – Женя поскользнулся – гололёд же там. Прямо эпидемия падений! – она нервозно хихикнула. – Я как раз мимо шла, помогла подняться, уже ухожу.

Мать посмотрела на меня так, что пришлось отвести глаза. Кровь на губе, ссадина – всё кричало о драке.

– Поскользнулся… – повторила она глухо. Она, конечно, всё поняла. И про драку, и про Лизкину глупую ложь, которой она постаралась меня прикрыть.

– А я… я думала, грабители… – пробормотала она.

Мы все трое переглянулись и облегчённо засмеялись. Мать, пробормотав «не буду мешать», удалилась. Лиза потёрла пальцем переносицу, прогоняя усталость. Я почувствовал себя вполне сносно для того, чтобы проводить её до дома. Из детства я помнил, что ходила она всегда по-разному. То плавно и аккуратно, словно кошка. То резко и быстро, в такт только ею слышимой музыке.

Сейчас мы шли прогулочным шагом, а она задавала обычные для людей вопросы вроде того, какую музыку я люблю слушать по утрам и чем занимаюсь вечерами. Я старался отвечать шутливо, но казался себе пошляком – так внимательно она меня слушала. С той зимней ночи я ясно запомнил одно – пальчики у Лизы всегда холодные, сколько ни грей, а губы, которыми она прикоснулась к моей щеке, горячие.

Утром на кухне не ощущалось привычного спёртого запаха, оставался какой-то едва уловимый шлейф духов ночной гостьи. Мать копошилась у плиты и беззвучно шевелила губами. Вдруг обернулась ко мне с округлёнными глазами:

– Женьк, а она меня… как, а? Слышал?

– Кто? Горячева?

– Ага. По имени-отчеству, ты гляди-ка. Как учительницу какую.

И мать поправила выбившуюся прядь неестественно-грациозным жестом. Я хмыкнул:

– Так это и есть твоё имя, чего ты так удивляешься?

– Да меня ведь все «тётя Люся», «Людка», а тут… бац! – «Людмила Михайловна».

– Старалась быть вежливой, наверное.

– Да нет, Женьк, – она вдруг серьёзно посмотрела на меня, – она просто так видит. Не «тётю Люсю» из девятого дома, не «почтальоншу», а человека. С именем, отчеством. Диковина.

Мать снова повернулась к плите, заковыряла ложкой в каше. Но плечи её распрямились. А когда она потянулась за солью, это было не привычное шарканье, а почти царственный жест.

– Ма, раз человеком себя почувствовала, может, соль в кашу добавишь, а не пепел?

– Иди ты, Женька. Иди… Людмила Михайловна разберётся!

Н-даа…

Та ночная встреча с Лизой совершенно сбила меня с толку. Я не очень-то верил в любовь – её в моей жизни было слишком мало. Даже к матери я испытывал снисходительную жалость. Я стыдился её вида. Меня коробила её выцветшая внешность. Лицо – карта прожитых тягот: глубокие складки у рта, синеватые тени под глазами, которые не скрывал даже толстый слой пудры, нанесённый кое-как. Наверное, она меня любила, но тоже какой-то жалеючей, виноватой любовью. Когда я был мальчишкой, она, стараясь смягчить меня после ночных гуляний, частенько приносила мне из библиотеки книги, за что я всегда был ей благодарен. Читать я очень любил. В юношеском возрасте, конечно, пробегал глазами классическую литературу про любовь. Но тогда я считал, что авторы намеренно напускают пафоса и тумана, ради красного словца. Все эти «горящие сердца» да «пламенные речи» вызывали снисходительную усмешку. С девушками было всё понятнее и проще, как мне тогда казалось. Что может двигать мужскими поступками и помыслами? Ответ у меня был: желание. Самая обычная физическая потребность и мало-мальская симпатия. Мне было понятно желание нравиться, понятно желание поцеловать девушку. Но чтобы сидеть и просто слушать знакомую девчонку из детства?! И делать это с удовольствием?

Всю следующую неделю я думал о Лизе. Я страшно злился на себя оттого, что не понимаю, что со мной происходит. У меня были догадки, но я отметал их, боясь впустить эту мысль в своё сознание. И всё же я прислушивался к себе, нарочно вызывая воспоминания. Вот она кладёт ладошку мне на предплечье, чуть сжимая. Поднимается на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку на прощание, а я чувствую запах её сладких духов. Удивительно – никаких похотливых мыслей. Только очень хочется снова идти с ней рядом, разговаривать обо всякой ерунде, что приходит на ум. И поглядывать украдкой.

Моё врождённое любопытство не давало покоя, хотелось непременно увидеть Лизку ещё раз в более благодушной атмосфере и при иных обстоятельствах. Проторенной дорожкой подошёл к её квартире, из которой доносились звуки русского рока. Открыла дверь, стоя с книжкой в руке:

– Вот, читаю душеполезную литературу, – и это вместо приветствия.

– Что там у тебя?

– Учебник по тактике выживания в тоталитарных системах с элементами магического мышления.

– Ч-чего?

– «Гарри Поттер и Дары Смерти».

– Одобряю! – рассмеялся я.

– Тогда входи, – и улыбается. – Я как раз собиралась выпить вина.

Я рассматривал её комнату, она осталась почти такой же, какой я её помнил из детства. Сплошные полки с книгами и почти ничего девчачьего. Вдруг глаз зацепился за знакомый корешок – потрёпанный, зелёный. Такой же томик я в своё время брал в библиотеке. И ещё один, с золотыми вензелями. Мы читали одно и то же, лёжа на своих кроватях в разных концах города. Лиза принесла фрукты, орешки и начала зажигать свечи.

– Если б знал, что иду на свидание, принёс бы цветы, – пошутил я.

– Ничего, подаришь в следующий раз.

Тем вечером Лизка уснула, доверчиво уткнувшись носом мне в плечо. Я смотрел, как на её шее бьётся голубая жилка, и не верил, что это та самая надоедливая девчонка из детства, которую десять лет назад приходилось с досадой провожать до дома, потому что она боялась то ли темноты, то ли собак. Я сидел и не смел шелохнуться, чтобы не потревожить сон.

Неудобная драгоценность

Я написал ей, и она согласилась встретиться. Москва, какое-то кафе. Шум приглушённый, но назойливый. Лизавета пьёт кофе и сверлит меня взглядом. Недовольна и рассержена, словно кошка, которую потревожили во время сна. . Я счастлив, что вижу ее, и от этой мысли кровь стучит в висках густым, тёплым пульсом. Наверное, даже смогу дотронуться до Лизкиной руки, если она станет чуть более умиротворённой. Я настолько рад моменту, что люди, снующие около нас и задевающие мой стул, вызывают лютую злость за то, что мне приходится отрывать взгляд от её лица.

– Два года… Я думал, ты не придёшь.

– Таки пришла. А ты какой-то напряжённый.

– Просто многое хочется сказать.

Хмыкает в ответ. Я не могу перестать улыбаться. Радость от встречи распирает меня изнутри настолько, что хочется кричать об этом с вершины самой высокой горы.

– Давай пообедаем? Я заказал пасту.

– Ну давай. А то непонятно – молча глядеть на тебя, что ли.

– Ладно, не злись, – я примирительно и осторожно дотрагиваюсь до её запястья.

Бровь у Лизки вопросительно поднимается, но руку не убирает. Значит, возмущение больше напускное, нежели истинное.

– Я имею право злиться, – она говорит это весьма безразличным тоном.

– Я тебя понимаю. Я тебе так рад, Лиз, – я даже не пытаюсь скрыть вырывающиеся наружу эмоции.

– Да я вижу. Как будто даже немножечко треснул от счастья.