Лена Морозова – Берегись: я твой (страница 1)
Лена Морозова
Берегись: я твой
Клеймо девятого дома
У нас было мало шансов пересечь пути. Разное воспитание, разное положение, разный досуг. Лизу укладывали спать со сказкой или колыбельной, заботливо подтыкали одеяло и целовали в смуглый лобик. А я засыпал в прокуренной комнате, прислушиваясь к пьяным ссорам на кухне. Утром Лиза ела кашу и пила какао, задумчиво читая книгу. Я наспех выпивал горячий чай, успевал сжевать нехитрый бутерброд – масло на белом ломтике. Я не любил моменты, когда мать просыпалась рано и дожидалась меня на кухне. Она всегда по утрам смотрела мне в глаза виновато. На мать я не злился. Жалел. Но вот этот её взгляд затравленной собаки раздражал.
– Ма, а где мой отец? – спрашивал я иногда.
– Да ведь помер он, Женька. Сто раз тебе говорила!
– Ма, а может, он хотя бы лётчиком был?
– Залётчиком! Ешь.
Шансов мало, но в юности выбираешь сердцем, а не головой.
Из детства я помнил о ней мало – не таким уж важным персонажем эта девчонка была в моей жизни. Мы жили в небольшом провинциальном городе, и она часто бывала с нами в одной компании – мелкая, шумная, дотошная, вечно сующая свой нос в разговоры старших. До этого дня я в принципе не задумывался о её существовании. Горячева и Горячева – дочь какой-то там интеллигенции в десятом поколении.
Помню, как ещё в детстве, скучая от тягомотных летних будней, шёл по улице и увидел, как Лизка моет окно. В пижаме, которая ей была великовата, с заштопанной коленкой, растрёпанная. Весело машет:
– Привет!
– Привет, малявка.
– Ты куда идёшь? Заходи, попьём чай, а то скучно очень.
Помню, что зашёл к Горячевым и впал в ступор. Квартира у них была большая, светлая. На кухонном круглом столе лежала накрахмаленная кружевная скатерть, а на ней серебряные приборы – сахарница, ложки и даже салфетница. Она поразила меня больше остального. В нашей семье я такого отродясь не видел – такого предмета просто не могло быть в моём мире. Мать, если была в настроении, сервировала нам на газетке.
– Ты какой чай любишь? Чёрный, зелёный? Каркаде ещё есть! – Лизка оживлённо открывала кухонные шкафчики. Я и не знал, какой чай люблю. Мне всегда было главное, чтоб не остывший.
– Давай чёрный.
– Слушай, к чаю у нас только варенье и хлеб, сладости мы не покупаем, – Лизка слегка покраснела. Но тут же затараторила дальше: – Но варенье разное – сливовое, вишнёвое и из чёрной смородины. Ты какое любишь? Я – смородиновое, мама делает. Пальчики оближешь!
– Верю, доставай! А почему не покупаете сладкого? – я ехидно думал, что за этими словами стоит какая-то нелепая история, которая была бы уместна в этой, непохожей на нашу, семье. Например, сахар – это белая смерть, а шоколад – яд, и приготовился высмеять глупые Лизкины убеждения.
– Так денег совсем сейчас нет, – просто ответила она. – Мама полгода без зарплаты, отца не печатают. Едим только то, что на огороде вырастили. А я, если честно, с ума по шоколадкам схожу. Мне последний раз месяц назад покупали, так я на неделю растягивала удовольствие.
Лиза поставила передо мной вазочку с вареньем, которую назвала «розеткой»:
– Родители говорят, что шоколадки сейчас роскошь, а варенье – необходимость.
– Зато полезно, – утешил я Лизку.
Она приободрилась:
– Угощайся!
Я не представлял, да и не верил, что у Горячевых может не быть денег. Квартира была очень уютная, повсюду была просто прорва книг, даже в нашей городской библиотеке, наверное, меньше. У Лизки в комнате стояли магнитофон и компьютер. Древний, собранный по частям, но всё же. Разве так живут бедные люди? Я с какой-то теплотой отметил на её письменном столе марлю, клей и старый школьный учебник, которому она приготовилась починить корешок. Выходит, и её мир собирается из обломков, но – с любовью.
Моя мать работала почтальоном, а её сожитель иногда ездил на какие-то шабашки. И они всегда в два голоса пели, что денег нет. Ни на зимние ботинки, ни на кроссовки для физкультуры. Но пили исправно каждый вечер, и шоколадки, о которых так мечтает Лизка, всегда приносили. Чтоб меня задобрить. Как будто мне восемь лет.
В моей памяти прочно отложился момент, который я позже считал поворотным. Морозной январской ночкой я возвращался с очередной весёлой гулянки, чуть перебрав с алкоголем. Было поздно, даже редких компаний не встречалось на пути. Но около подъезда сидели двое моих соседей по неблагополучному дому. Они были старше лет на семь, но тогда казались мне очень взрослыми. Старше на целую жизнь. Такая каста неприкасаемых, божки наших трущоб. При их виде мне всегда хотелось сделаться очень незаметным, лишь бы не окликнули. Один из них недавно вышел из тюрьмы, и я буквально кожей чувствовал исходящую от них опасность. Эти двое пили здесь явно давно и, естественно, заскучали в таком похабном обществе. Первым, кого они увидели за несколько часов, был я.
– Э, малой, иди покурим. У нас тут винчик есть, можем налить.
Пришлось подойти, закурили. Вяло следя за каким-то бессмысленным базаром, уже собираясь уходить, я увидел Лизу. Идёт быстрым шагом, что-то ворчит в телефонную трубку. Брови сдвинуты, платок съехал с тёмных волос, снег летит в лицо.
Про неё все говорили – красивая. Всё то, за что в детстве её дразнили, теперь набрало красок и расцвело. Правильные крупные черты лица, яркие губы. И довольно выдающийся нос с горбинкой. Именно он не давал назвать её красоту канонической, внося какое-то противоречие всей красоте её лица. А именно он и притягивал взгляд.
– Оп, смотри, какая тёлочка!
– Малой, это ж твоя подруга – позови, пусть подтягивается, – ухмыльнулся тот, что был пьянее своего товарища.
– Да это ж Лиза, пацаны, чего её звать, пусть идёт себе.
– А мы ж ничего плохого не сделаем, побазарим только, винишком угостим, по-порядочному, всё как у людей.
Как бы плохо я ни знал Лизку, но понимал прекрасно, что «по-порядочному» у неё выглядит несколько иначе.
– Эй, киса, иди к нам! – позвал один из них, не дождавшись действий от соседа.
«Пусть только идёт мимо», – пронеслось в голове. Но Лизка как раз нажала «отбой» на телефоне и остановилась прямо напротив нас, презрительно изогнув бровь. Господи, ну всё как в детстве – обязательно сунет нос куда не надо. Вот чего ради переться сюда, я ведь даже не смогу её защитить?!
– Привет, Лиз! Иди домой, не обращай внимания! – я хотел дать понять, что тут опасно.
– Женя?! Привет! Это твои друзья?
– Соседи. Иди, Лиз.
– Киса, расслабься, чё серьезная такая? Давай вина выпьем, подобреешь? – продолжал приставать тот, кто позвал.
– А ты, малой, чё её спроваживаешь? Боишься, что ли? Так ты не бойся, мы нормальные ребята, – обратился ко мне второй.
Горячева хмыкнула, резко развернулась и зашагала прочь. Тут тот, что постарше и агрессивнее, встал и со всего маху ударил мне по лицу. Боль в голове взорвалась искрами. Я упал от неожиданности.
– Ну и какого хрена девку спугнул, мудак?
Я попытался встать, но второй пнул в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из груди. Драться я не умел, испугался, стал задыхаться и хрипеть. Лёгкие будто склеились. Радовало одно – Горячева не стала свидетелем моей трусости и слабости. Меня пофутболили ещё немного, прежде чем окно на первом этаже открылось, и бабка начала кричать, что вызвала милицию. Эти двое, матерясь и шатаясь, побежали. К счастью, в противоположную сторону от Лизки.
Я всё ещё не мог дышать, но попробовал подняться. В глазах темнело, и я решил полежать немного и пойти домой, но увидел прямо над собой её лицо. Лиза склонилась, испуганно прижав одну руку к своим губам. А вторую подложила мне под голову.
– Женя!
Говорить я ещё не мог, поэтому просто сжал её пальцы своей рукой – мол, всё хорошо, не поднимай шума.
– Не можешь дышать? В «солнышко» попали?
Я кивнул.
– Садись на лавку. Пытайся дышать, сейчас получится.
Я выдавил из себя экономное «ща» и поднялся. Почему она вообще вернулась, услышав драку? Нормальных девчонок такие вещи должны пугать. По крайней мере, в тех книжках, которые мне доводилось читать, барышни регулярно падали в обморок в изящном полуобороте, едва только кто чихнёт не в ту сторону… И место у нас такое, прямо скажем, не из спокойных – на прошлой неделе пьяный сосед свою жену избил – весь городок наш гудел сплетнями. Меня страшила догадка о том, что она увидела мою трусость ещё до того, как ушла. Может, просто не могла пройти мимо? Это предположение обжигало сильнее прочих: увидела хамство – встряла, увидела меня, расквашенного на земле – подошла. Без расчётов, без взвешивания рисков. Очень наивная смелость для её возраста. Видимо, это какой-то внутренний компас, который указал на «надо», а не на «безопасно». Это не только обескураживало, но и задевало меня – в моём мире выживал тот, кто умеет гнуться и притворяться.
Я почувствовал, как саднит лицо, дотронулся рукой и увидел кровь. Первый слабый вдох прорезал лёгкие.
– Губу разбили, скоты.
Лизка стащила платок с головы и прижала к моему горячему лицу. Я понимал, что должен либо проводить её, либо пригласить зайти. Идти было не слишком близко, и голова кружилась, а позвать в гости – стыдно. Стыдно тащить её через наш вонючий подъезд, под аккомпанемент хриплого храпа соседей. Было унизительно думать о том, что она увидит облупленные стены и почувствует запах нищеты, навсегда въевшийся в штукатурку. Я не хотел, чтобы она смотрела на меня, как на тех, кого следует обходить стороной. Хорошо, хоть у матери давно нет никакого сожителя, да и не пьёт она теперь. Но всё равно – в свою комнату гостью вести – мимо спящей матери красться. На кухню – не убрано и ремонта сто лет не было. Никаких тебе сахарниц с салфетницами. Прислушался к себе – нет, плестись до Лизкиного дома не смогу. Одну её тоже не отпущу. Пока я мучительно раздумывал, она стёрла с моего лица кровь и спросила: