Лена Харт – Кошки-мышки с мажором (страница 8)
– Он думает, что может меня сломать? Думает, что я сдамся после первого же дня? Он меня не знает. Совсем не знает!
Хожу по комнате как тигр в клетке, и каждый шаг отзывается болью в сердце. Не от грусти, а от злости и решимости. От желания размазать его самодовольную морду по стене.
– Я покажу ему, кто я такая, – шепчу в трубку, и мой голос звучит как клятва. – Я буду лучшей официанткой в этом чёртовом месте. Буду работать так, что отец заметит меня. Буду настолько идеальной, что ему станет стыдно за своего распущенного сынка, и он сделает меня своей правой рукой.
– Настя..
– Он хочет играть? Отлично. Поиграем. Но играть будем по моим правилам.
Подхожу к зеркалу и вытираю слёзы тыльной стороной ладони. Смотрю на своё отражение. Красное, опухшее, но в глазах горит огонь, который способен сжечь всё на своём пути.
– Я не сломаюсь, – говорю зеркалу, себе, ему, всему миру. – Не дождётся.
Лиза произносит какие-то слова в трубку, но я уже не слушаю. Внутри всё ещё бушует ураган, но теперь это не хаос, а холодная, целенаправленная злость. Топливо для войны.
Завтра я вернусь туда. Вернусь с поднятой головой и покажу этому избалованному мажору, что такое настоящая сила. Не та, что купили деньги папочки, а та, которую выковали боль и упорство.
Сжимаю телефон в руке так, что он скрипит.
– Посмотрим, кто кого, Серёженька, – шепчу в пустоту.
Глава 10
Появляюсь в служебном коридоре ровно в шесть вечера, когда смена официантов заканчивается. Я проделал домашнюю работу, узнал расписание Новиковой у администратора под предлогом того, что хочу лично поблагодарить за вчерашний сервис, и Татьяна Александровна просияла так, будто я вручил ей ключи от нового «Мерседеса».
Глупая баба.
Снял дорогое пальто и часы за триста тысяч, надел простую чёрную футболку и джинсы. Всё ещё дорого, но не кричаще. Нужный образ: расслабленный принц, спустившийся с Олимпа, чтобы поиграть со смертными. Доступный, и недоступный одновременно.
Прислоняюсь к стене напротив служебной двери, скрещиваю руки на груди и жду, чувствуя, как сердце стучит ровно, без лишних эмоций. Просчитанная и холодная охота с гарантией успеха.
Дверь открывается, и она выходит с волосами, слегка растрепавшимися за смену. Каре уже не такое идеальное, на блузке едва заметное пятнышко. Вино или соус, не разберу. Усталость читается в том, как она переставляет ноги, но спина всё так же прямая, будто внутри у неё стальной стержень вместо позвоночника. Она меня не замечает, потому что смотрит в телефон. Бесит до дрожи в пальцах.
Я специально пришёл и выстроил мизансцену, а она проходит мимо, как будто я пустое место.
– Новикова.
Мой голос звучит ниже обычного, с лёгкой хрипотцой, от которой девчонки тают. Проверено неоднократно.
Она останавливается, медленно поворачивает голову, и на её лице нет ни удивления, ни интереса. Только настороженность, как у дикой кошки, увидевшей капкан.
– Сергей Константинович, – произносит она ровно. – Что-то случилось?
Отталкиваюсь от стены и плавно делаю шаг к ней. Жертва никуда не денется.
– Хотел извиниться за вчера.
Её брови взлетают вверх, и в серо-голубых глазах вспыхивает издёвка. Не страх или смущение, а именно издёвка.
– За что именно? – спрашивает она, и в её голосе звучит опасная нота. – За то, что привели свою подружку и устроили ей представление? Или за то, что прикоснулись ко мне без разрешения?
Её слова бьют, как пощёчина, но я держу маску и улыбаюсь той самой улыбкой, от которой девчонки забывают собственные имена.
– За то, что не смог остановиться, – говорю, делая ещё шаг, сокращая расстояние между нами до вытянутой руки. – Ты производишь… впечатление.
Думал, она покраснеет или отведёт взгляд, может, нервно рассмеётся. Так делают все, всегда.
Вместо этого Новикова смотрит мне прямо в глаза и произносит:
– Да? А я думала, впечатление производят люди, а не мебель.
Удар в солнечное сплетение заставляет меня потерять дар речи на секунду, и она этим пользуется.
– Вчера вы смотрели на меня так, будто я часть интерьера, а сегодня решили поменять тактику? – Новикова наклоняет голову, изучая меня, как энтомолог изучает жука под стеклом. – Дайте угадаю: простая одежда, небрежный вид, извинения. Классический ход «я не такой, каким кажусь», правильно?
Во мне вспыхивает жар, горячий и едкий, потому что она разбирает меня по частям, как чёртову инструкцию. Ситуация выводит меня из себя так, что хочется врезать кулаком в стену.
– Ты слишком много думаешь, – выдавливаю из себя.
– А вы слишком мало, – парирует она мгновенно. – Иначе бы поняли, что девушки, которые работают в элитных ресторанах, видят достаточно мажоров, чтобы различать искренность и игру.
Она разворачивается, собираясь уйти, и внутри меня взрывается ярость. Чистая и животная злоба от того, что она смеет отвергать меня.
Делаю длинный шаг и перехватываю её за запястье, разворачиваю к себе резко, и она врезается в мою грудь. Дыхание Новиковой сбивается, и внутри загорается дикий, первобытный азарт.
– Хватит, – говорю, глядя ей в глаза. – Хватит изображать неприступную крепость. Я заметил, как ты на меня смотрела и как дрожала твоя рука под моей.
Её щёки вспыхивают, и торжество расплывается в груди. Вот оно! Вот то, что я искал.
– Ты чувствуешь то же самое, – продолжаю, наклоняясь ближе, так что моё дыхание касается её губ, и её зрачки расширяются на глазах. – Просто боишься признаться.
Настя молчит секунду, две, и я уже готов праздновать победу, но потом она улыбается. Медленно и хищно, и в этой улыбке столько яда, что можно было бы травить целый город.
– Вы правы, – говорит она тихо, почти интимно. – Я действительно дрожала.
Адреналин бьёт в кровь.
– Но не от влечения, – продолжает она, и её голос становится ледяным. – А от отвращения и необходимости терпеть прикосновения человека, который думает, что весь мир крутится вокруг его эго.
Резко выдёргивает руку из моего захвата, отступает на шаг, и между нами снова безопасная дистанция.
– Вы хотите знать, что я чувствую, когда смотрю на вас? – спрашивает она, и в её глазах горит огонь, который обжигает больнее любого прикосновения. – Жалость. Потому что у вас есть всё. Деньги, внешность, возможности, но внутри пустота, и вы пытаетесь заполнить её, унижая других людей.
Каждое слово вонзается в меня, как нож под рёбра, я стою, не в силах пошевелиться.
– Знаете, что самое смешное? – добавляет она уже у двери. – Ваш отец заработал империю своим трудом, а вы… вы просто тратите его достижения на дешёвые игры с персоналом.
Она уходит, и я остаюсь один в этом чёртовом коридоре, пропахшем хлоркой и поражением, с руками, трясущимися от бешенства такой силы, что оно буквально съедает меня изнутри.
Как она смеет говорить мне такое! Мне, Сергею Макарову, которому любая девчонка в этом городе готова отдаться прямо здесь, в этом убогом коридоре!
Бью кулаком в стену, и костяшки взрываются болью, оставляя красный след на белой краске.
Жалость? Она жалеет меня?!
Но сквозь гнев пробивается нечто другое. Холодное и мерзкое, скребётся под рёбрами и шепчет противные истины.
А что, если она права? Что, если я действительно пустой, и все эти игры, весь этот театр просто способ избегать встречи с зеркалом, где отражается избалованный мальчишка, играющий папиными игрушками?
– Заткнись, – бросаю в пустоту. – Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ!
Но голос не замолкает, он звучит всё громче, заглушая даже стук моего бешеного сердца, и самое страшное то, что он звучит голосом Новиковой, которая за одну минуту разобрала меня на атомы и показала, какой я есть на самом деле.
Разворачиваюсь и иду к выходу, окровавленный кулак пульсирует в ритм ударам сердца.
Но неужели она думает, что выиграла и поставила меня на место?
Глава 11
Выхожу из комплекса в холодную ночь, и морозный воздух обжигает лёгкие, но не остужает ярость, кипящую в крови. Гелик стоит на парковке, чёрный и массивный, моя крепость на колёсах, но даже он сейчас не приносит привычного удовлетворения.
Завожу двигатель, и рык мотора сливается с рыком внутри меня.
Еду по ночному городу, и огни размываются в сплошную полосу, а перед глазами стоит она. Её презрительная улыбка, стальной взгляд, слова, разящие точнее любого оружия.