Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 24)

17

МАРЬЯМ

Просыпаюсь в тишине гостевой спальни, без сна глядя в белый потолок, который будто бы отражает мои хаотичные мысли. На запястье до сих пор горит фантомное прикосновение его губ, а пульс выбивает безумный ритм, словно не понимая, что вчерашнее представление давно закончилось. Официальная невеста. Я — Марьям Петрова. Это звучит не как начало красивой сказки, а скорее как название дешёвого романа или, что ещё хуже, диагноз из учебника по психиатрии.

Мурад, разумеется, уже на ногах. Он входит в мою временную келью без стука, будто это его законное право. В руках у него две чашки, а сам он одет в идеально выглаженную рубашку и строгие брюки. На его лице ни тени смущения. Словно и не было вчерашнего яростного спора и отчаянного контракта на салфетке.

— Доброе утро, невеста, — бросает он с кривой ухмылкой, ставя одну чашку на прикроватную тумбочку. Крепкий аромат свежесваренного кофе наполняет комнату, отрезвляя. — Пьём и выезжаем. Грузчики уже ждут. Наша операция «Счастливая семья в новом гнёздышке» стартует через тридцать минут.

Я смотрю на него поверх одеяла, силясь придать лицу непроницаемое выражение. Для него это просто следующий пункт бизнес-плана. А я всю ночь пыталась стереть из памяти жар его дыхания на своей коже. Бесполезно.

Мы входим в новый дом, где пахнет краской и каждый шаг отдаётся гулким эхом. Белые стены, панорамные окна, комнаты с уже расставленной мебелью. Идеальная сцена для нашего грандиозного спектакля. В этот спектакль и врывается моя жизнь, небрежно упакованная в разномастные картонные коробки.

Двое грузчиков, суровые мужчины по имени Фёдор и Семён, с деловитым видом начинают заносить мои пожитки.

— Куда ставить «Кухня»? — басит Фёдор.

— На кухню, — отвечаю очевидное.

— А коробку с надписью «Очень важное, не кантовать»?

Внутри всё холодеет. Там моя коллекция форм для выпечки и раритетное издание «Книги о вкусной и здоровой пище» 1952 года.

— В столовую. И очень, очень осторожно! — почти кричу.

Мурад наблюдает за этим с видом полководца, обозревающего поле боя. Его вещи, упакованные в одинаковые фирменные кофры с монограммами, уже аккуратно расставлены по периметру главной спальни. Беспорядок в этот идеальный мир вношу только я. Через час дом превращается в лабиринт из коробок. Фёдор и Семён, очевидно, решили, что сортировка это для слабаков.

— Мурад Расулович, — раздаётся мой вкрадчивый голос из его будущей гардеробной. — Не думаю, что ваши костюмы оценят соседство с моим планетарным миксером. И я почти уверена, что ваш заводной механизм для часов не подружится с моей коллекцией формочек для печенья в виде динозавров.

Хаджиев заходит в комнату и застывает. Посреди его царства идеального порядка стоит моя коробка с кухонной утварью. Он открывает другой кофр, с его монограммой, и на свет появляется мой потрёпанный розовый блокнот. Его лицо медленно вытягивается.

— Грузчики, — произносит сдержанно, и я слышу в его голосе металл. — Я им заплатил за переезд, а не за создание инсталляции на тему «Творческий беспорядок».

Но настоящий апогей случается в гостиной. Пока мы с Мурадом пытаемся разграничить наши вселенные, дети занимаются исследованием новых территорий. Амина, как самый любопытный первооткрыватель, добирается до полураскрытой коробки с моей одеждой. Внезапно она извлекает оттуда нечто кружевное, ажурное и определённо не предназначенное для детских глаз. Мой лучший комплект нижнего белья, купленный на распродаже год назад для поднятия самооценки и ни разу не надетый.

Амина с неподдельным восторгом поднимает это сокровище над головой.

— Папа, смотри! Какая красивая тряпочка! Это для принцессы?

Застываю, словно всё вокруг замедляется, а время перестаёт существовать. Мурад, только что делавший глоток кофе, вдруг издаёт странный хриплый звук, похожий на отчаянный вздох утопающего, и в следующий миг тёмная жидкость с брызгами устремляется на идеально белую стену, оставляя на ней уродливое пятно.

Пулей срываюсь с места, выхватываю у Амины ажурный трофей и запихиваю его обратно в коробку. Кровь бросается в лицо, опаляя кожу.

— Всего лишь салфетка, солнышко. Очень ценная. Для особых случаев, — лепечу первое, что приходит в голову.

Амина смотрит на меня с сомнением.

— Но у неё дырочки…

Мурад, откашлявшись и придя в себя, смотрит на меня с дьявольским блеском в глазах. На его губах появляется та самая ухмылка, от которой по рукам пробегает дрожь. Он подходит ближе и говорит тихим, вкрадчивым голосом, чтобы дети не слышали.

— Петрова, а ты полна сюрпризов. Никогда бы не подумал, что за твоими строгими блузками скрывается такой... стратегический запас.

Смотрю на него так, что, кажется, могу прожечь дыру. И замечаю, как он отворачивается, быстро проводя рукой по шее. Ага, попался. Его хвалёное хладнокровие дало трещину. Мурад не просто шутит. Он заинтригован. И это пугает меня ещё больше.

Вечером, когда грузчики уезжают, Артур подходит к двери моей новой комнаты. Он смотрит на меня своими не по-детски серьёзными глазами.

— Я буду спать здесь, — заявляет, указывая на коврик перед моей дверью.

— Зачем, милый? У тебя есть своя комната.

— Я буду вас охранять от папы, — с обезоруживающей серьёзностью поясняет он.

Что-то тёплое и нежное ворочается в груди. Этот маленький, отважный мужчина готов защищать меня от собственного отца. Видимо подслушивали вчера наш разговор о контракте... Присаживаюсь перед ним на корточки.

— Спасибо, мой защитник, но я думаю, что справлюсь. Папа сегодня очень устал, он не будет хулиганить. Договорились?

Не успеваю я закрыть дверь, как на пороге, словно ураган, возникает Патимат. Она вернулась от сестры, нагруженная сумками с едой и неиссякаемой энергией.

Она начинает носиться по дому, раздавая указания, распаковывая контейнеры и развешивая в проходах узелки с травами и синие бусины.

— От сглаза вешаю, — поясняет, прикрепляя очередной оберег над дверью в гостиную. — Чтобы любовь в доме была и злые языки отсохли.

Патимат бросает на Мурада такой взгляд, что я понимаю: под «злыми языками» подразумевается не только Тимур Осипов, но и все бывшие и, не приведи Всевышний, будущие пассии её сына.

Когда она доходит до двери моей спальни, то достаёт самый большой оберег.

— А сюда — самый сильный! — заявляет, вешая его на ручку. — От дурных мыслей! Особенно от мужских дурных мыслей!

Патимат поджимает губы и смотрит на Мурада так, словно он главный кандидат на проклятие. Мурад демонстративно закатывает глаза. Я же отворачиваюсь, чтобы скрыть вспыхнувший румянец.

Наконец, ближе к ночи, измотанная до предела, я добираюсь до своей комнаты. Моя личная территория. С наслаждением закрываю дверь на замок и прислоняюсь к ней спиной, выдыхая. Пункт четвертый контракта выполнен. Отдельные спальни.

И в этот момент я понимаю, что стена, смежная с комнатой Мурада, вибрирует. С той стороны раздаётся покашливание. Замираю, прислушиваясь. Внезапно раздаётся шум воды. Он принимает душ.

Я стою, как вкопанная, не в силах пошевелиться. И тут до меня доносится ещё один звук. Он поёт. Тихо, немного фальшиво, но с чувством. Старую, до смешного нелепую песню.

— Надежда — мой компас земной… А удача — награда за смелость…

Мурад Хаджиев. Акула бизнеса. Циник и плейбой. Стоит под душем и поёт советский хит про Надежду. Мысли в голове путаются. Почему именно эта песня? Неужели этот циник на что-то надеется? Что наш безумный план сработает? Или это просто случайность, а я уже схожу с ума, ища тайные знаки в его фальшивом пении?

Стою, прижавшись ухом к прохладной стене, и слушаю этот до смешного интимный, домашний концерт. Воображение рисует картины, от которых по телу разливается жар. Пульс стучит в висках, отдаваясь гулом в ушах, а в голове звучит одна-единственная, настойчивая мысль.

Мне начинает отчаянно хотеться, чтобы наш контракт оказался просто филькиной грамотой.

Чур, Марьям, чур! Похоже мне требуется ещё один оберег...

Глава 18

18

МУРАД

Утро в новом доме обрушивается на меня хаотичным наслоением звуков. Где-то наверху с энтузиазмом хлопает дверь, по лестнице проносится дробный топот детских ног, а с кухни доносится ритмичный, медитативный стук ножа о разделочную доску. С трудом разлепляю веки. Потолок с деревянными балками кажется чужим. Воспоминания о вчерашнем вечере накатывают тяжелой волной. Мой спонтанный сольный концерт в душе под аккомпанемент Пахмутовой теперь кажется верхом тактического провала. Надеюсь, у этого дома стены толще, чем моя выдержка, иначе мой авторитет сурового босса окончательно похоронен под бессмертными аккордами «Надежды».

Спускаюсь вниз. Яркое солнце заливает гостиную через панорамные окна, выходящие в сад. Выхожу на просторную деревянную террасу и, щурясь, вдыхаю свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой землей и прелыми листьями. Наш участок — это пока еще дикий кусок природы: несколько старых яблонь, раскидистый дуб и газон, который отчаянно нуждается в стрижке.

Марьям уже накрыла на стол. Она стоит ко мне спиной, у решетки террасы, и смотрит на просыпающийся сад. На ней трикотажные штаны и футболка. Безразмерная ткань сползает с одного плеча, обнажая линию ключицы и нежную, чуть тронутую утренним солнцем кожу. Ее русые волосы собраны в высокий небрежный пучок, и солнечные зайчики прыгают по выбившимся золотистым завиткам на ее шее.