Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 13)

МАРЬЯМ

Я — крепость профессионализма, неприступная для хаоса эмоций и вида растрёпанного мужчины в уютных серых штанах.

В девять ноль-ноль я уже сидела за своим столом в приемной, которая снова превратилась в мое маленькое королевство. На столе идеально выстроены по линеечке остро заточенные карандаши, а ежедневник открыт ровно на той странице, которая мне нужна сегодня. Но главная гордость и опора моего рабочего дня — папка из плотного картона с гордой надписью «ПРОЕКТ: ДЕТИ. План интеграции». Внутри все аккуратно разложено по файлам, украшенным цветными стикерами: желтые обозначают детские сады, розовые — кандидатов в няни, а синие хранят контакты юристов и психологов.

В списке нянь сплошь проверенные кадры. Аглая Степановна, шестьдесят восемь лет, бывший директор школы, рекомендации прилагаются. Фаина Игоревна, семьдесят два года, вырастила пятерых внуков-отличников. Роза Марковна, шестьдесят пять лет, в графе «особые навыки» указано «выпечка пирожков и вязание шерстяных носков». Ни одной блондинки моложе шестидесяти. Ни одной потенциальной угрозы.

Контроль — это сладкое, почти опьяняющее чувство, которое я так долго ждала, чтобы вновь ощутить. Но вот открывается дверь, и в моё идеально упорядоченное царство врывается он, словно порыв ветра, пробирающий до самых костей.

Живое воплощение хаоса, способное разрушить всё вокруг одним лишь своим присутствием.

Мурад.

Господи, он выглядит так, словно его пожевал, выплюнул и прогнал через мясорубку гигантский птеродактиль. Костюм, который обычно сидит на нем как вторая кожа, помят. Галстук съехал набок, будто пытался сбежать с места преступления. Волосы, всегда уложенные волосок к волоску, торчат в разные стороны.

А еще от него исходит особый аромат. Не его обычный дорогой парфюм с нотами кедра и высокомерия, а нечто иное. Запах детского шампуня с ромашкой, легкой паники и… клубничного джема.

Мой взгляд автоматически цепляется за источник сладкого благоухания. На лацкане его пиджака красуется яркое, жизнерадостное пятно.

Он останавливается у моего стола. Не проходит мимо, как обычно, а именно останавливается. И наклоняется.

Ко мне.

Окружающее пространство мгновенно становится плотнее. Я ощущаю тепло его тела, хотя между нами еще добрых тридцать сантиметров делового этикета. Запах джема смешивается с его одеколоном, и получается какой-то безумный коктейль, от которого кружится голова.

Мурад молча кладет на мой идеально чистый стол… плюшевого мишку. Одноглазого. До боли знакомого.

Его лицо так близко, что я вижу тень щетины на его скулах. Крошечный шрам над бровью, которого никогда раньше не замечала. Усталость в темных глазах.

— Амина забыла его в машине, — голос хриплый и низкий.

Задерживаю дыхание. Если вдохну, непременно совершу глупость. Например, закрою глаза или, того хуже, качнусь ему навстречу.

Соберись, Петрова. Перед тобой просто босс. Просто измученный, растрепанный, пахнущий детством и домашним уютом босс, который смотрит на тебя так, словно…

Так, стоп.

Отшатываюсь назад, пряча панику за профессиональной улыбкой.

— Доброе утро, Мурад Расулович, — придаю своему голосу ровность и прохладу, мысленно аплодируя выдержке. — Я подготовила предварительный отчет по поставщикам для встречи в одиннадцать. И вот список кандидатов на должность няни, могу начать обзвон прямо сейчас.

Протягиваю ему папку, старательно игнорируя плюшевого диверсанта, который смотрит на меня своим единственным глазом с немым укором.

Мурад берет папку, но не смотрит на нее. Его взгляд прикован ко мне. И это не взгляд начальника на ассистентку. Это взгляд мужчины на женщину, которая убежала от него на рассвете, как Золушка с неправильно выставленными приоритетами.

— Спасибо, Марьям, — произносит он слишком тихо.

Дверь его кабинета закрывается, оставляя меня в тишине, наедине с плюшевым мишкой, который одиноко сидит на моем столе.

Беру игрушку в руки. Он мягкий и пахнет Аминой, ее детским шампунем, сладостью и беззащитностью. Закрываю глаза.

Так, Петрова, соберись. Он всего лишь красивая игрушка, а ты — его ценная, но всего лишь сотрудница. Переключись на свои мечты: представь, как однажды откроешь ту самую кондитерскую, где на витринах будут стоять изящные ряды розовых макарунов, витающий в воздухе аромат свежей выпечки будет наполнять каждое утро, а с каждым новым клиентом ты будешь чувствовать вкус настоящей независимости.

Не думай о его наклоне, аромате, о том, как пристально и глубоко он смотрит на тебя.

Весь день превращается в изысканную пытку под названием «гляделки». Я приношу ему кофе в десять. Он поднимает глаза от монитора, и его взгляд задерживается на моем лице. Жар приливает к моим щекам, и я быстро ретируюсь.

В половине одиннадцатого он вызывает меня, чтобы уточнить детали контракта с новым поставщиком. Я стою у его стола, смотрю в бумаги, но боковым зрением замечаю, как он разглядывает мои руки, профиль и выбившуюся из пучка прядь.

— Марьям.

Поднимаю глаза, наблюдая, как он встает из-за стола, обходит его плавным движением и медленно тянет руку к моему лицу.

Время замирает. В голове проносятся варианты действий: отшатнуться, замереть, притвориться статуей…

Его пальцы едва ощутимо скользят по моей щеке, осторожно убирая выбившуюся прядь волос, и от этого прикосновения по всей спине разливается тепло, заставляя меня затаить дыхание.

— У тебя… ресница на щеке, — говорит он, убирая руку.

Моргаю и поднимаю взгляд на него, чувствуя, как его глаза, скрывающие все эмоции за маской спокойствия, будто прожигают меня насквозь, а воздух в комнате становится тяжелым от напряжения, которое словно повисло между нами после его едва ощутимого прикосновения.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Пулей вылетаю из кабинета, гадая, была ли там ресница. Проверяю лицо в зеркале уборной три раза. Никаких ресниц. Только румянец, который никак не желает спадать.

Идиотка, Петрова. Тебя должно бесить его вторжение в личное пространство. Так почему же нежеланное тепло разливается в груди, когда он смотрит на тебя так, словно ты… женщина?

Соберись. Подобное состояние всего лишь стокгольмский синдром офисного планктона.

Атмосфера в приемной становится настолько заряженной, что, кажется, воздух вот-вот заискрится.

Даже Светлана из бухгалтерии, проходя мимо после обеда, останавливается и оценивающе смотрит на меня.

— Марьям, милая, ты сегодня какая-то… наэлектризованная. У вас все в порядке?

— Более чем, Светлана Игоревна, — цежу сквозь зубы, старательно глядя в экран. — Просто статическое электричество от нового ковра.

— Ага, конечно, — хмыкает она, явно не веря ни единому слову. Присаживается на край моего стола, устраиваясь поудобнее. — Марьямочка, я в твои годы тоже на своего шефа заглядывалась. Понимаю я тебя. Но ты держись, слышишь? Они все одинаковые, эти боссы. Хотя наш-то, конечно, орел! Высота, порода, стать. С таким и в огонь, и в воду… и в декрет.

Я давлюсь воздухом.

— Светлана Игоревна!

— Что «Светлана Игоревна»? — невинно хлопает она глазами. — Я просто говорю.

— У вас там совсем делать нечего? — шиплю, ощущая, как горят уши.

— Дела-то есть, — Светлана поднимается, похлопывая меня по плечу. — Но наблюдать куда занимательнее.

Она уходит, напевая что-то бодрое, а я пытаюсь вернуть лицу нормальный цвет.

И вот когда Мурад уже скрылся в переговорной комнате с японскими инвесторами, звонит телефон. На экране высвечивается: «Изольда Павловна 👹».

Мое сердце совершает кульбит и падает куда-то в пятки.

— Слушаю, Изольда Павловна, — отвечаю максимально бодрым голосом.

— Марьям Андреевна, — гремит в трубке бас заведующей. — У нас чрезвычайная ситуация.

— Что случилось? Дети целы?

— Физически с ними все в порядке. Но у нас тихий час, а Амина отказывается ложиться спать. Она плачет уже полчаса без остановки. Требует «Марьям» и своего медведя. Мы не можем ее успокоить, она мешает другим детям. Я считаю, вам необходимо приехать немедленно.

— Но… Мурад Расулович…

— Ваш Мурад Расулович не отвечает на звонки, — отрезает Изольда Павловна ледяным тоном. — Девочка в истерике. Вы приедете, или мне вызывать детского психолога и ставить вопрос о привлечении службы опеки?

Закрываю глаза. Вселенная не просто намекает. Она орет мне прямо в ухо, размахивая огромным транспарантом: «Сдавайся, Петрова! Твоя крепость пала!»

— Я буду через двадцать минут, — выдыхаю.

Хватаю сумку и… мишку. Сую его в свою большую сумку-тоут.

Проходя мимо переговорной, бросаю взгляд через стеклянную стену. Мурад стоит у флипчарта — серьезный, собранный, в своей стихии. Рисует графики, убеждает инвесторов. Он в своем мире, где все подчиняется логике, цифрам и трехлетним стратегическим планам.

А я еду в другой мир. Где маленькая девочка плачет, потому что ей нужна я.

Именно я, черт возьми.