Лена Голд – Верну тебя, бывшая жена (страница 6)

«Застать на месте преступления».

И вот режиссёр появляется на сцене, чтобы сыграть свою партию — роль обманутого, яростного мужа.

Глаза медленно привыкают к свету. Я поднимаю взгляд. Арслан стоит в дверном проеме, — застывшая громада гнева. Его лицо — незнакомое. Искажено не просто злостью, а чем-то первобытным, животным. Это не холодное административное презрение. Это ярость. Слишком яркая. И слишком громкая. Мой аналитический ум, даже сейчас замечает: в его позе есть театральность. Широко расставленные ноги, сцепленные в кулаки руки, налитые кровью глаза — карикатура на ярость из плохого сериала.

Что-то внутри меня неприятно щелкает. Не эмоция. Инстинкт наблюдения. Это не та реакция, которую я ожидала. Я ждала ледяного торжества, спокойного: «Вот видишь, кто ты на самом деле». Я ждала его матери с камерой. Но не этого шумного, демонстративного бешенства.

Он широкими, размашистыми шагами проходит мимо меня, не обращая никакого внимания. Словно я мебель, неодушевлённый предмет в этой сцене. И его цель — Джан. Муж хватает его за плечо и с силой встряхивает. Прикосновение грубое, лишённое тени сомнения или вопроса.

Джан хнычет во сне, морщится. Медленно открывает глаза. Путаный, мутный взгляд. Он оглядывается. В его глазах не понимание, не мгновенная готовность к игре. А настоящая, неподдельная растерянность. Он трет глаза, снова смотрит на меня, сидящую на краю кровати. Его взгляд скользит по моим плечам, простыне. В его зрачках расширяется настоящий ужас. Не виноватый. Не хищный. Испуганный.

— Какого хрена, сука?! — рёв Арслана разрывает тишину.

Его кулак со всей силы летит в лицо Джана. Это точно не постановочный удар. Это удар, вложенный всей массой тела, с истинным намерением причинить боль.

Мой собственный крик вырывается из горла прежде, чем я успеваю его подавить. Это не крик страха за Джана. Это физиологическая реакция на внезапное насилие, грубое вторжение в и без того перенасыщенную ужасом реальность. Но и в этом крике — протест. Протест против фарсовой жестокости, в которую меня вписали без моего согласия.

Джан инстинктивно пытается уклониться от следующего удара, но его тело вялое, неслушающееся. Второй кулак Арслана обрушивается ему в плечо, сбивая набок.

Мой мозг начинает работать с чудовищной, бесстрастной скоростью. Джан выглядит одурманенным. Его реакция запоздалая, искренне испуганная. Он не вскакивает, не бросается в драку, не кричит в ответ. Он пытается защититься, но совсем не понимает, за что его бьют.

Арслан ударяет его с реальной жестокостью. И совсем не смотрит на меня. Ни одного взгляда, ни одного слова. Я для него невидимка. Вся его ярость сфокусирована на Джане.

Если это подстава, то Джан — актер. Но актер не позволит себя так избивать. Если это подстава, то Арслан должен играть для меня. Но он игнорирует меня полностью.

Значит… Значит, возможен иной сценарий. Не подстава с их общего ведома. А провокация, в которой Джан — такая же пешка, как и я. Его привели сюда, усыпили, подбросили в эту постель… для чего? Чтобы Арслан, получив «анонимный сигнал», застал здесь нас обоих? Чтобы разорвать их дружбу? Чтобы окончательно изолировать Арслана, оставив ему в союзниках только мать?

Это слишком сложно. Слишком извращённо. Но это единственная модель, в которой поведение обоих мужчин обретает хоть какую-то логику.

Я перестаю кричать. Горло сдавлено. Сижу, обхватив себя руками, и наблюдаю. Холодный, отстраненный наблюдатель в центре собственного кошмара. Отчетливо вижу, как кровь из разбитой губы Джана капает на белую простыню. Вижу, как Арслан хрипит от бешенства, замахиваясь снова.

— Арслан, остановись, — мой голос звучит тихо, хрипло, но с неожиданной для меня самой твердостью. Это не просьба. Это констатация. Остановись и посмотри. Посмотри на эту абсурдную картину. Подумай.

Но он не слышит. Он поглощен своим гневом. И я понимаю главное: какой бы ни была правда, я сейчас абсолютно беззащитна перед этой яростью. Настоящей или наигранной — не пойму. Мой разум — единственное оружие, и оно бесполезно против кулаков.

Нужно одеваться. Нужно встать. Нужно выйти из этой комнаты. Пока эта ярость не повернулась на меня. Пока меня не сделали виновницей не только в его глазах, но и в своих собственных.

Медленно поднявшись, протягиваю руку к стулу, где лежат мои вещи. Каждое движение дается через силу. Каждое — победа над парализующим ужасом. Я должна собрать себя. Начать с одежды. Потом найти телефон. И выбраться. Анализировать, раскладывать по полочкам этот ужас я буду потом. Когда останусь одна. В безопасности. Если она вообще еще возможна.

Сковывающая дрожь проходит по телу, когда пальцы нащупывают шероховатую ткань джинс. Я торопливо натягиваю их, с трудом просовывая ноги, не глядя, чувствуя себя загнанным в угол животным. Каждое движение отдается в висках пульсацией боли и жуткой ясности. Я застегиваю джинсы, натягиваю свитер — он пахнет пылью.

Из-за двери в соседнюю комнату доносятся звуки. Это уже не просто удары. А голоса, перекрывающие друг друга. Хриплые от злобы и непонимания.

— Братом! Я тебя братом считал, сука! А ты… что, ей понравился? Мою жену захотел?!

Сердце замирает, сжимается в ледяной комок. Это тот самый сценарий, которого я боялась больше всего. Муж уже вынес приговор. В его картине мира есть только измена и предательство друга. Никаких ловушек.

Голос Джана, сдавленный и прерывистый, полный такой же дикой растерянности, которая была у него в глазах:

— Ты чего несешь, Арс?! Ты сам меня сюда позвал! Помнишь? Ты сказал, чтобы я срочно приехал. Что надо поговорить по делу! А я… черт, я не помню… как я тут оказался… Голова…

Мир на миг переворачивается с ног на голову. «Ты сам меня сюда позвал».

Слова Джана как вспышка молнии в кромешной тьме. Они не вписываются ни в один из моих сценариев. Если это подстава Арслана, зачем ему звать сюда Джана и устраивать эту побоищу? Если это игра Джана, зачем он говорит это прямо сейчас, под кулаками?

Значит, прав третий, самый страшный вариант. Тот, в котором оба они — марионетки. Кто-то третий прекрасно сыграл на их дружбе, на моем желании «поговорить». Кто-то отправил мне сообщение от номера Арслана. Джану, кажется, тоже. Всех нас свели в одной точке в нужный момент, как шахматные фигуры.

Мой первый порыв — выскочить туда, крикнуть мужу:

«Арслан, ты слышишь?! Меня тоже заманили! Это ловушка!»

Я уже делаю шаг к двери, рука тянется к ручке. Но ноги вдруг становятся ватными. Мозг — предательски холодный механизм, рисует мгновенную, четкую картинку: я выскакиваю, полуодетая, с растрепанными волосами, с глазами, полными паники. Я кричу о ловушке. А он видит перед собой двух людей, только что лежавших в одной постели. И эти двое в один голос начинают рассказывать одинаковую невероятную историю о заговоре.

Это будет выглядеть не как правда, а как сговор. Как отчаянная, придуманная на ходу попытка двоих любовников выкрутиться, свалить вину на невидимого третьего.

Ярость мужа, и без того слепая, сейчас не ищет логики. И если мы оба начнем говорить одно и то же, эта ярость лишь удвоится, увидев в этом подтверждение нашего «союза» против него. Он может не ударить меня — Арслан никогда не поднимал на меня руку, — но взгляд его, полный отвращения и ненависти, станет последним гвоздем в крышку гроба нашего брака. И все, что последует — развод, война за Арину — будет основано на этой «неопровержимой» улике, которую я сама, своим поведением, сделаю еще весомее.

Сердце бьется так, что, кажется, вырвется из груди. Во рту пересохло. Я прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери, слушая, как там его рычание заглушает оправдания Джана.

Нет. Я не могу выйти сейчас. Не могу говорить. Любое мое слово, любой жест будут использованы против меня. Мое свидетельство ничего не стоит. Ему нужны факты. Доказательства. А у меня нет ничего, кроме собственных догадок.

Я должна уйти. Прямо сейчас. Пока он занят Джаном. Пока эта комната, эта квартира не стала местом, где меня окончательно похоронят. Мне нужно найти свой телефон. Нужно выбраться на улицу, сесть в машину и уехать. Не домой. Ни в коем случае не домой, где его мать. К Маргарите? Нет, нельзя втягивать ее. К родителям? Сейчас я не могу… не могу смотреть в их глаза.

Мысль о юристе возникает как единственный спасительный круг. Ее офис. Это единственное нейтральное, защищенное место, где я могу прийти в себя, где меня выслушают не как жену, а как клиентку. Где начнут искать не эмоции, а улики.

Господи, да почему я думаю.о побеге? Ведь рано или поздно мы с Арсланом столкнулся лицом к лицу. Рано или поздно нам придётся обсудить все. Но почему я так боюсь его эмоций, из-за которых он сейчас лишает себя и жены, и близкого друга.

Стою у двери той проклятой спальни и смотрю, как ругаются двое мужчин. Глаза лихорадочно скользят по полу, по углам комнаты. Сумка! Где моя сумка? Ее нет на стуле. В панике я оглядываюсь снова и вижу ее — темное пятно у ножек кровати в соседней комнате.

Черт. Черт!

Но другого выхода нет. Набираю в легкие воздух, стараясь дышать ровно. Я не должна выглядеть испуганной. Должна выглядеть… отстраненной. Холодной. Как будто этот ад меня не касается. Как будто я уже мысленно покинула это место и этих людей.