Лена Голд – Верну тебя, бывшая жена (страница 3)

Глядя на спящую Арину, я впервые за сегодняшний вечер серьезно, без истерики, мысленно произношу это слово.

Развод.

Никакие его слова теперь не смягчат произошедшее. Никакие извинения не сотрут тот тон, ту интонацию и ледяной взгляд. Он унизил меня. Он позволил унизить меня. И даже если завтра он придет с цветами и будет говорить о стрессе, работе и влиянии матери… Фундамент треснул. Доверие, которое было основой, рассыпалось в пыль. Я больше не могу чувствовать себя в безопасности с этим человеком. Не могу быть его «женой», если это звание так легко аннулируется по первому слову его матери.

Даже думать о любви не хочется. Сейчас у меня ощущение, что ее вовсе не было. Любовь — это хрупкий цветок. Он уже замерз сегодня вечером.

Если он способен на такое сегодня, на что он будет способен завтра, если Мадина Абрамовна нашепчет ему что-то еще? Если он решит, что я «недостойная» мать? Если он, поддавшись на провокацию, действительно потребует тест ДНК? Сама мысль, что мое материнство, чистота моих отношений с дочерью могут быть предметом обсуждения и сомнения в его глазах, делает любое примирение невозможным.

Я не могу жить на минном поле. Не могу позволить, чтобы Арина росла в атмосфере, где бабушка нашептывает отцу гадости о матери, а отец в них верит.

Беру чашку с кофе. Он уже остыл. Делаю глоток холодной, горькой жидкости. Она кажется мне на удивление подходящей.

Нужно думать о будущем дочери.

У меня есть «Лепесток». Независимый источник дохода, каким бы скромным он ни был в сравнении с его империей.

Я оставляю чашку. Встав, тихонько поправляю одеяло на Арине. Кладу руку на ее теплую голову.

Завтра утром я позвоню юристу. Нашему принципиальному семейному адвокату, о котором мне рассказывала подруга, прошедшая через подобный ад. Он не боится громких имен и больших денег на другой стороне.

Подхожу к окну, смотрю на темный сад. Где-то там, в этом же доме или за его пределами, находится человек, который еще несколько часов назад был моим мужем. Теперь он для меня сторона, представляющая угрозу.

Возвращаюсь и сажусь в кресло. Остаюсь рядом с Ариной, карауля ее сон. Не знаю, когда засыпаю.

Проваливаюсь в сон и тут же выныриваю от одеревеневшей шеи. Не сразу понимаю, что делаю в комнате дочери.

А потом ощущаю тяжесть и тепло на коленях. Кто-то накрыл меня пледом. Безотчетная, предательская надежда теплой волной касается сердца — может, это няня? Неужели наступило утро?

Медленно открываю глаза. В комнате царит предрассветный полумрак, а передо мной стоит Арслан. Молча смотрит на меня.

— Почему здесь спишь? — его голос тихий и низкий, лишенный всякой интонации.

Мозг, еще вязкий от недосыпа и шока, не сразу находит ответ. Вопрос кажется таким абсурдным, таким не относящимся к делу, что на секунду я теряюсь.

— А где спать? В нашей спальне? — выходит хрипло ото сна и сдавленных часовым молчанием эмоций.

Челюсть мужа слегка напрягается, жевательная мышца играет под кожей. Он медленно поджимает губы.

— Ты в последнее время перегибаешь, Регина.

Слова падают в тишину детской комнаты с такой потрясающей, вселенской несправедливостью, что во мне что-то щелкает. Предохранитель, что держал вчерашнюю ярость, плавится мгновенно.

— Я? — звук вырывается из горла приглушенным вскриком. Я сбрасываю плед, который кажется символом фальшивой заботы, и резко встаю. Кресло с глухим стуком откатывается назад. — Я?!

Муж не отступает, но его взгляд становится жестче.

— Да! Ты! Выйди. Надо поговорить.

Он разворачивается и выходит в коридор, не сомневаясь, что я последую. Замечая его привычку командовать, ожидание подчинения — во мне закипает новая волна возмущения.

Арслан приходит в предрассветной тишине, накрывает пледом, а потом заявляет, что это я «перегибаю». Как будто ничего не произошло. Будто не он со своей матерью наговорили мне гадостей. Черт! Как же раздражает! Как же бесит!

Бросаю взгляд на Арину. Она спит. Я на цыпочках выхожу в коридор и прикрываю за собой дверь. Арслан стоит у окна в холле. Не подхожу близко. Остаюсь в нескольких шагах, скрестив руки на груди.

— Разумеется! Надо обсудить наш предстоящий развод.

Арслан медленно поворачивается ко мне. В скупом свете зари я наконец могу разглядеть его лицо. На нем нет и тени вчерашнего ледяного презрения. Сейчас там усталое раздражение. Нетерпение. Я сейчас как неудобная задача в его плотном графике.

— О каком разводе речь? — произносит спокойно, даже с легким недоумением.

Этот тон, вопиющая слепота или наглость, добивают меня окончательно. Вчера он аннулировал наш брак одной фразой. А сегодня удивляется.

— О том самом, который ты начал вчера в гостиной, — отчеканиваю каждое слово. — Помнишь? «Жену я найду». Это была твоя инициация процесса. Я лишь принимаю правила твоей игры, Арслан. Играю на опережение.

Глава 4

Мои слова о разводе повисают между нами в холодном воздухе коридора. Я жду взрыва, ледяного презрения, нового удара. Но то, что происходит, оказывается хуже.

Арслан сначала замирает. Его брови неуловимо приподнимаются. А затем по его лицу пробегает тень… недоумения?

Нет, не может быть.

— Ты с ума сошла? — вырывается у него. В его голосе слышен неподдельный шок. — Из-за какой-то ссоры? Регина, о чем ты вообще говоришь?

Что-то во мне обрывается. Рушится. Я смотрю на этого человека и не узнаю. Он не понимает. Он в самом деле не понимает, что произошло. Его фраза, его холодный взгляд, его публичное унижение — для него это «какая-то ссора». Мелочь. Эмоциональный выпад, не стоящий внимания.

Ведь его мать не успокоится. Он дал ей козырь, которым она будет махать в воздухе при первой же возможности, лишь бы насолить мне. Лишь бы задеть, подколоть.

Обида, которую я часами копила в себе, превращается в нечто другое. В ярость, настолько сильную, что в висках долбит от напряжения.

Муж разбрасывался словами, которые уничтожают все хорошее, что есть во мне, как пустыми конфетными фантиками. «Жену я найду» — для него это ничего не значит. Просто фраза, чтобы поставить на место разбушевавшуюся жену. Как так можно?

Прежде чем я успеваю выдать эту ярость наружу, его выражение меняется. Шок отступает, сменяясь знакомым, уставшим раздражением. Он делает шаг ко мне, и его голос опускается на привычную для деловых переговоров, успокаивающе-снисходительную ноту.

— Успокойся, — звучит как приказ подчиненному. — Прекрати эту истерику. Ладно, мама вчера перегнула палку, это да. Но и ты, надо признать, вела себя неподобающе. Крики, угрозы выгнать из дома… Это не уровень для тебя, Регина.

Он делает паузу, давая мне «осознать свою вину». Его поза расслаблена, руки в карманах дорогих домашних брюк. Ведёт себя как начальник, милостиво согласившийся разобрать жалобу сотрудника.

— Давай обсудим все как взрослые, разумные люди, — продолжает Арслан. — Без истерик и скоропалительных решений. Я поговорю с матерью, она на время уедет к себе на дачу. Ты успокоишься. И все вернется на круги своя.

Вот оно. Коварство, о котором я где-то в глубине души догадывалась. Он не просто не понимает. Он методично сводит все к бытовой ссоре. К «перегибу» со стороны его матери и «истерике» с моей.

Мне хочется закричать. Хочется бросить ему в лицо все, что кипит внутри: про его холодность, про молчаливое соучастие, про ужас, поселившийся в душе при мысли, что он может усомниться в Арине. Но крик — это и есть та самая «истерика», на которую он списывает все.

Делаю глубокий, очень медленный вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие и гасит внутренний пожар.

— Нет, Арслан, — мой голос звучит на удивление тихо и четко. Он лишен дрожи, в нем абсолютно нет истерики. — Это не «какая-то ссора». И я веду себя как раз очень даже подобающе для человека, которого публично объявили неверной женой, а затем его же муж при всех подтвердил, что ее место легко займет кто-то другой.

Отчетливо вижу, как Арслан напрягается. Ему не нравится такой тон.

— Я не кричала до тех пор, пока меня не обвинили в измене и не стали намекать на сомнения в отцовстве твоей дочери, — продолжаю я, делая акцент на словах «твоей дочери». — Моя реакция была прямым следствием твоих действий. А именно — твоего молчаливого согласия с обвинением и твоей последующей фразы, которая перечеркнула все наши годы. Ты не встал на мою защиту. Ты встал напротив. Это не «перегиб». Это предательство базового договора в браке. И его, Арслан, уже не «обсудить».

— Ты серьезно? Регина, ты раздуваешь из мухи слона. Мама сказала глупость, я был уставший, сорвался. Ну извини, что ли! Что ты еще хочешь?

«Извини, что ли».

Это его «обсуждение как взрослых». Вершина его раскаяния. И этого более чем достаточно, чтобы последние сомнения во мне испарились.

— Я хочу, чтобы ты понял, что слова имеют последствия, — говорю я, уже поворачиваясь к лестнице. — Твои слова были для меня точкой невозврата. Я не хочу ничего от тебя. Информирую тебя о своем решении. Утром звоню юристу. Я перееду. Нахождение под одной крышей с людьми, которые считают меня способной на подлость и ставят под сомнение чистоту моих отношений с моим же ребенком, для меня неприемлемо.

— Регина, что ты несешь? Какой к черту развод? Какой переезд?

— Ты не знаешь значения этих слов? Спроси у своей матери. Она все прекрасно тебе объяснит. И да, как выразилась твоя мать — можешь оставить нас без средства на существование. Но не забудь, что у меня есть семья. И свое дело. С голоду точно не помрем. Я сделаю для дочери все. Она ни в чем нуждаться не будет. Никогда.