Лена Голд – Развод. Не прощу тебя, предатель (страница 3)

Кристина… Так ее назвал мой главный редактор.

— Ребенок, — сжимаю ее запястье, глядя с надеждой, и не понимаю, откуда взялись силы, ведь минуту назад я не чувствовала свое тело.

— Говорили вам остаться в больнице, а вы только вышли и… — она укоризненно, но скорее по-матерински качает головой. — Все с вашим малышом хорошо, но надо быть аккуратнее. Несколько дней проведете у нас, понаблюдаетесь. И все у вас будет хорошо. Там мой брат сидит в коридоре, ждал, пока вы придете в себя.

— Кто? — не понимаю я

— Даже не сказал, что я его сестра, — улыбается эта приятная девушка. — Богдан. Он мой брат. Это же он вас вернул обратно в клинику. Позвать его? Он за вас волновался. Не смотрите, что он такой молчаливый и отстранённый, я вижу, когда он переживает.

Богдан вернул меня в клинику… Значит, это он подхватил меня в театре. Но как он там оказался? И почему в коридоре сидит мой начальник, а не мой муж?

Муж… Для которого я бесплатная прислуга. А ведь я ещё помню, как познакомилась с талантливым режиссером. Любительница книг, только окончившая литературно-издательский факультет, я мечтала, чтобы все полюбили их так, как я. Антон же, в отличие от других парней, читал мне наизусть Бродского и Есенина, а я смотрела влюблёнными глазами, и мне было плевать, что мы сидим в ливень в беседке в парке или гуляем по заснеженной набережной, а ледяной ветер уже пробрал до костей. Тогда это казалось романтичным, после свадьбы наши прогулки прекратились, и я, конечно, не думала, что у Антона появились «звездочки». Решила, что быт — это неотъемлемая часть семейной жизни, но даже в страшном сне не могла представить, что из меня просто сделали обслугу.

Слезы обиды начинают скапливаться в уголках глаз. Вряд ли бы я испытала такое унижение, если бы Антон сказал, что полюбил другую. А так…

— Лиза, — Кристина снова мягко зовёт меня, а я уже и забыла о ее присутствии и о том, что Богдан ждёт за дверью. — Нельзя нервничать.

Ребенок… Мой малыш, которому досталась мать, что не видит очевидного, и отец, что учит ходить налево и использовать жену.

— Позовите, — киваю девушке.

Сегодня главред носился со мной целый день, и я должна его поблагодарить. На вежливость пару минут я найду, а потом уже буду думать, что делать дальше.

В стерильную, чуть пахнущую хлоркой и кварцеванием палату Богдан вносит запах кожаного салона своего авто и парфюма с нотками цитруса и корицы.

Молча ставит на прикроватную тумбочку мою сумку, кладет телефон и занимает стул, чуть скрипнувший, когда Богдан садится, но в тишине палаты этот звук заставляет дернуться.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо, вкрадчиво спрашивает мой начальник.

Я, наверное, становлюсь невыносимой плаксой, но этот тон в который раз за день пробивает на слезы. Обычный вопрос, но все дело в интонации. Это не обычная холодная вежливость, а участие. Или мне настолько хочется, чтобы хоть кто-то проявил заботу, что я все придумываю?

— Хорошо, — отвожу взгляд от лица Богдана, чтобы не увидеть скрытую жалость. — Спасибо вам.

— Думаю, после сегодняшних приключений ты можешь ко мне обращаться на «ты», — в его голосе проскальзывают веселые нотки, как будто главред хочет разрядить обстановку.

Я даже слабо улыбаюсь, но знаю, что, как только останусь одна, ни одной хорошей мысли в моей голове не появится.

— Спасибо… тебе, — поправляюсь. — Зачем ты вернулся и зашёл в театр?

Это не самый главный вопрос на повестке дня, но пора признаться самой себе: я не хочу оставаться наедине со своими мыслями и выводами.

— У тебя телефон из кармана в машине выпал, вот я и зашёл отдать, — отвечает Богдан, а затем открывает болезненную для меня тему: — Лиза, ты что делать собираешься? Может, сообщить кому-то из родных, что ты в больнице?

— У меня нет никого. И жить негде, — проговариваю вслух больше для самой себя, чем для собеседника. — Так себе перспектива. Но я решу, ради ребенка я все решу. Ой, вы… то есть ты извини, я не жалуюсь.

— Не думай об этом, отдыхай, — Богдан похлопывает меня по руке, явно стараясь подбодрить.

Мы молчим, но он не уходит. И его присутствие хоть и не гасит чувство одиночества, но вселяет надежду, что хороших людей все же больше в мире.

Только у меня все равно никого нет… Была одна мама, и ее смерть я пережила очень тяжело. В тот момент весь мой мир рухнул, это было даже хуже, чем сегодня. Хотя как можно подобное сравнивать? Антон сделал осознанный выбор, а мама покинула меня не по своей воле. Я бросила все свои силы на учебу, читала запоем, чтобы отгородиться от реальности, в которой я осталась одна. Встреча с Антоном вернула меня к жизни, я мечтала о большой семье, детях. Не просила свекровь заменить мне мать — это нереально, но не теряла надежды на хорошие отношения как с ней, так и с золовкой.

И сейчас снова мой мир рушится. Как там сказал Антон? Приучена к работе, не избалована мужским вниманием. Оказывается, надо быть звёздочкой, а не хорошей женой и невесткой. Об хорошую вытерли ноги. И никто даже не позвонил, не спросил, как я и где я.

Интересно, обо мне хотя бы вспомнят, когда утром на столе волшебным образом не появится завтрак?

С этими невеселыми мыслями я засыпаю и не слышу, как Богдан уходит, а утром у меня в палате появляется уже не Кристина, а другая девушка. Желает доброго утра, проводит стандартные процедуры: температура, давление, проверка капельницы. Сообщает, что через полчаса придет врач на обход, и все с той же улыбкой, с которой и пришла, уходит.

Не знаю, сколько я здесь проведу, но мне нужен хотя бы минимум базовых вещей: зубная щётка, одежда, расческа…

Нащупываю на тумбочке телефон — разряжен. Одной рукой управляться тяжело и непривычно, но в сумочке, рассыпав половину содержимого, нахожу зарядное.

Антон звонил несколько раз, но ему перезванивать не стану. Никаких нервов, как сказали медработники. Попросить свекровь? Боюсь, это ещё хуже. Остаётся выбрать из двух зол меньшее. Точнее, из трёх. Поэтому набираю Анне — сестре мужа.

— Лиза? — удивлённым голосом отвечает золовка.

Созваниваемся мы редко, хоть и живём в одной квартире, поэтому удивление Ани и не кажется мне странным.

— Доброе утро, — говорю я. — Ты не могла бы мне помочь? Я в больнице, и мне нужны вещи.

— Ой, Лиз… — кажется, она придумывает причину, чтобы отказать мне. — У меня сегодня столько дел. Но ты мне сбрось адрес, может, я заскочу. А почему Антону не позвонишь? И что вообще с тобой? Я сегодня дома не ночевала, так что не в курсе.

А вот сейчас даже радуюсь, что позвонила именно Анне. Она ничего не знает, может, на самом деле заедет.

— Ань, ты мне все привези, пожалуйста, — прошу повторно, не желая вспоминать вчерашний день.

Позитивные эмоции… Никаких нервов.

— Я позвоню. Жду адрес, — видимо, она понимает, что на разговор я не настроена, а сплетни узнать хочется.

Скорее всего, золовка уже звонит свекрови, чтобы выяснить, что случилось дома. Дома… Это не мой дом. Всего-то квартира, куда меня пустили, чтобы я убирала, готовила и ходила тихо по паркету. Когда я впервые туда попала, мне показалось, что это музей. Ирина Геннадьевна через предложение не забывала вставлять, что семья у них очень интеллигентная. И даже рассказала с гордостью биографию каждого члена, чьи портреты висели в гостиной. Академики, художники, врачи, музыканты — кого там только нет, сплошь таланты и гении. Правда, это все была семья покойного свёкра, а вот о своей Ирина Геннадьевна особо не распространяется.

Ровно в половине девятого на обход приходит врач, та самая, которая вчера меня осматривала. Она подтверждает, глядя в карту, что кровотечение остановили, ребенок в порядке… Сейчас мне большего и не надо.

Когда заканчивается капельница, медсестра провожает меня в ванную, которая здесь же, в палате. Все принадлежности вроде мыла, пасты, полотенец здесь есть, и я снова задумываюсь, сколько стоит день пребывания здесь. С зарплаты накопить у меня ничего не получается, но есть счёт, на который я положила деньги, доставшиеся от мамы, и их пока не трогала.

— Это все для ребенка, — говорю себе и потихоньку возвращаюсь к кровати, боясь сделать неосторожный шаг и навредить малышу.

Завтрак, новая капельница — обычный больничный распорядок, пока в него не врывается шум из коридора.

— Как это не время? — кричит моя свекровь, наверняка напирая на медперсонал. — Здесь моя невестка, мы всю ночь ее искали. Как вы меня не пустите? Зовите хоть главврача, не имеете права.

Раскрасневшаяся Ирина Геннадьевна появляется в палате и тут же становится приторной до тошноты.

— Лизонька, — сладко говорит, и я ущипнуть себя хочу.

Раньше была только Елизавета — никаких ласковых обращений. С каких пор она меня так полюбила? А может… Неужели Антон ей рассказал о моей беременности и свекровь изменила свое мнение насчёт внуков? Да, я хочу, чтобы мой ребенок не чувствовал себя обделённым, не смотрел на других детей, у которых есть отцы и бабушки с дедушками, с завистью.

— Ирина Геннадьевна… — смотрю на сумку в ее руках.

— Я тебе тут кое-что принесла, — начинает она выкладывать вещи и продукты. — Все твое любимое.

Любимое? У меня аллергия на орехи, а тут их разных видов почти килограмм на первый взгляд. Но кефир я действительно люблю, и он часто стоял в холодильнике, поэтому тут свекровь не ошиблась.