Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 893)
Дойл – шеф Рейнтри внесла в анкету информацию о нем – занимался делом о тетином наследстве, после удачного разрешения которого Роджер и купил себе роскошный дом с его балками и столбами. В его биографии было и дело о защите убийцы – местного жителя, ловца лобстеров, который, не в силах больше заботиться о матери, страдавшей от болезни Альцгеймера, задушил ее подушкой. Приходящая медсестра сообщила о своих подозрениях. Дойл представлял интересы подсудимого и добился того, что наказание смягчили до одних только общественных работ.
– И тут, и там фигурируют жабы, – сказал Харрис. – И в организмах обеих жертв обнаружены следы ДМТ, что соответствует одному и тому же источнику, найденному в электуарии Роджера Пристли.
– Мы представим собственный лабораторный отчет, – сказал Дойл. – Вы говорите о случайно обнаруженном химическом веществе, общем для множества источников.
– Я говорю, – сказал агент Харрис, – о наличии многочисленных закономерностей, исключающих любую возможность совпадения.
Дойл посмотрел на Алекса.
– Тогда почему вы не арестуете его за убийство?
– На данный момент мы имеем дело с изготовлением и распространением вещества из списка один.
– Согласен. Он передал это вещество близкой подруге. – Дойл поднялся. – Все остальное – чушь, не имеющая отношения к делу. – Он посмотрел на шефа Рейнтри. – Да, шеф?
– Да, мистер Дойл.
Когда адвокат ушел, шеф Рейнтри повернулась к агенту Харрису.
– Вы считаете, что Роджер Пристли убил Шейна Картера?
– Да, считаю.
– А вы, детектив?
– Мы арестовали его за изготовление и хранение наркотического вещества и передачу его подруге. – Алекс повернулся к Харрису. – Вы же считаете, что он разрезает пополам объекты своей неразделенной любви и запихивает в них жаб. Никаких доказательств у вас нет. Мне кажется, эта версия несколько притянута за уши.
Агент Харрис смерил его вежливым взглядом.
– Сексуальная потребность, доминирование, навязчивая фиксация в сознании убийцы могут представляться как романтическая любовь. Роджер Пристли подходит под описание. Он одинок – ни супруги, ни партнера. У него много денег, много времени, много возможностей уединиться. У него есть большой дом с подвалом. Он держит жаб. Он знал обоих мальчиков. Я говорю только то, что вижу.
– Это не прямые улики, а косвенные. Обвинять его не в чем.
– Посмотрим. Судмедэксперты провели обыск его дома. Лаборатория будет искать связь между жабами, веществом, которое передала вам Изабель Дорр, и веществом, обнаруженным в организме Шейна. Одного ли они происхождения и все такое. Мы обязательно это выясним.
Харрис встал.
– Детектив, шеф Рейнтри, если что, я у себя в отеле работаю над отчетом.
Когда Харрис вышел из конференц-зала, Алекс посмотрел на Рейнтри.
– А вы что думаете, шеф?
Лицо Билли Рейнтри было непроницаемым.
– Как отметили вы, это не улика. Но это не очень хорошо характеризует Пристли. Согласны?
Алекс покачал головой.
– Я вижу одинокого человека, зацикленного, может быть даже одержимого. Но я не считаю, что это он. Возможно, убийство как-то связано с Поселением. Но не с Роджером.
– Интуиция писателя?
– Не особенно успешного.
– Может быть, он более успешен как детектив, – сказала Билли Рейнтри.
42
Предъявление обвинения было недолгим, но пугающе реальным. Фрэнсис Дойл отвез Роджера в здание суда округа Колдер в Фэрхейвене. Он посоветовал не признавать себя виновным в хранении и распространении контролируемого вещества.
– Признайте, что держали жаб, но возражайте против попыток обвинить вас в осознанном распространении вещества. Вы дали его подруге, а не продавали. Вам почти нечего предъявить. Мы пойдем на сделку. Ваша репутация безупречна, ваш характер – образцовый, вы ценный и уважаемый член общества. У вас есть свидетели, готовые подтвердить вашу репутацию. Я сам знаю вас много лет. Все в Поселении будут на вашей стороне.
– Почему вы так решили?
– Потому что они мне сказали. Изабель Дорр, Монте Гловер, Честер Коффи, Нэнси Килер, Джефф Блок, Конрады. Они все пообещали, что выскажутся в вашу пользу.
Роджер расплакался.
– Ничего страшного не случилось, Роджер. Вам просто назначат штраф и, возможно, общественные работы.
На коротком судебном заседании детектив Брангвен представил имеющиеся доказательства: лабораторный отчет, показывавший наличие буфотенина в содержимом голубой баночки, и тот факт, что Роджер держал в доме жаб. Дойл отвез его домой и хотел остаться, но Роджер убедил его, что с ним все будет в порядке.
– Звоните мне в любое время, Роджер, днем или ночью. Все уладится.
Адвокат пожал ему руку и ушел.
Роджер спустился в подвал. Полиция была в доме весь день. Всю его коллекцию собранных, высушенных и подготовленных материалов, большую часть его инструментов, посуды, баночек собрали и унесли. Часть из этого ему вернут обратно, пообещал Фрэнсис.
Забрали его жаб. Он несколько лет ловил их, создавал для них идеальные условия, ухаживал в соответствии с их потребностями, использовал их секреции экономно, с благодарностью. Знал их особенности – а они у них были! – каждую из них воспринимал как личность. «Что теперь с ними будет?» – спрашивал он, но никто не ответил. Он был уверен, что их уничтожат – или убьют и сохранят как улику.
Он мог бы заново собрать растения, пусть сейчас и был ноябрь. Он мог бы заказать часть из них в интернете. Он мог бы начать все сначала и даже поймать новых жаб. Но зачем?
Не было никаких сомнений – узнав, что он положил в свой электуарий, люди его возненавидят. В их сознании он навсегда будет связан со смертью Шейна и другого мальчика, Байрона Пью. Его будут ненавидеть. О нем будут шептаться. Люди – родители и дети – начнут от него шарахаться. Он станет пугалом.
Он выключил свет и поднялся наверх.
В доме стало темно, и свет он больше не включал. Теперь темнело рано. Сидя в большой комнате, он смотрел, как над морем сгущаются сумерки, очертания становятся все размытее и наконец сливаются в бесконечный брусок сланца под оловянным потолком облаков.
Его охватила тоска, ощущаемая почти физически. Он и раньше чувствовал, как его словно грызет изнутри маленький червячок, но тогда он мог переключиться на что-нибудь другое: заняться работой, погрузиться в свои занятия, пообщаться с кем-нибудь из актеров Поселения. Все это была социальная активность.
Он слышал об этом от матерей – с которыми он общался чаще, чем с отцами, – когда сталкивался с ними в супермаркете или кофейне, и они рассказывали ему, что Элис, или Джек, или Бритни, или Эверетт успешно учится в университете Мейна, или Бостонском университете, или – при наличии особых способностей – в колледже Колби, Бейтс или Боудин.
«Да! Укатила наша Элис! Вылетела из курятника! Ты представляешь? Восемнадцать! Не зря же говорят – как быстро летит время! Дни тянутся долго – бог ты мой! Иногда я не могу дождаться, когда же кончится день и зайдет солнце – но годы… ух-х-х!»
Больше всего страдали матери. Отцы много работали. Роджер обычно видел их, если вообще видел, только на школьных мероприятиях, на концертах, иногда на шахматных турнирах. Некоторые из них даже жили в других штатах. Некоторые вообще не участвовали в жизни своих детей. Матери, конечно, тоже работали: продавали недвижимость, преподавали йогу, вели бизнес, связанный с веб-дизайном, управляли местной пекарней, трудились доулами и лайф-коучами. Но в первую очередь они все же были матерями.
«Так случается со всеми, – закатывала глаза очередная Сара или Гретхен, ощущая избитость этого клише, – твои дети тебя бросают и – опа! – все кончено! Конечно, я и сама этого хотела, – натянуто смеялась она, – проект закончен и запущен! Но… теперь мое гнездо опустело, и я не могу в это поверить. У нее своя жизнь, и это здорово. – Сара или Гретхен касалась руки Роджера, и в ее смех неожиданно врывались истерические нотки. – Но теперь мне нужно понять – а где, собственно, моя? Типа – ха-ха – а я-то теперь кто?»
Роджер отвечал:
«Ну, теперь ты можешь отправиться в Париж, Сара, – вспоминая, как они обсуждали ее мечту провести там несколько месяцев, – можешь пройти кулинарные курсы, курсы сомелье, отправиться в круиз на барже по каналу. Можешь поехать в Испанию, Гретхен, пройти паломнический путь до Сантьяго-де-Компостела, о котором ты столько говорила».
«Верно! Теперь я могу все это сделать – может, и сделаю. Но ты был избавлен от всего этого, Роджер, – ты не знаешь, что пропустил».
Но он знал, и когда-то он был рад. Годами Роджер чувствовал самодовольное удовлетворение оттого, что его жизнь не измеряется развитием детей. Тяжелой работой, которую он наблюдал со стороны. Неустанными и по большей части неблагодарными усилиями. Маленькими победами, успехами в спорте, шахматными турнирами, свиданиями, выпускными, средними баллами, постепенной, а затем все более напряженной подготовкой к колледжу. Растущей тревогой, подавлявшей и родителей, и детей. Разочарованиями, серьезными, часто сокрушительными. Диагнозами, терапиями, риталином и золофтом, травкой и автокатастрофами, чем-то еще ужаснее. Думая обо всем этом, Роджер вздрагивал от облегчения.