Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 656)

Она сделала еще один реверанс, и мы направились в сторону лестницы.

– Ничего себе! – презрительно усмехнулась Виктория. – Оказывается, богатство вовсе не является синонимом хорошего вкуса. Сколько вокруг побрякушек!

Смех ее был не звонким, а резким и ломким. Проведя рукой по волосам, она жеманно повторила, передразнивая Салли:

– Меллон, конечно, богат, но папочка богаче.

– Может, она не знала, что сказать. Ведь мы только что познакомились, – вступилась я, зная, что, когда нервы у меня пошаливают, я могу ляпнуть какую-нибудь глупость.

– Разумеется, – саркастически заметила Виктория. – Святая[186] леди всегда и за всех заступится. Даже за такое ничтожество, как эта.

Хотя я и была удивлена манерами миссис Брюс, ничего плохого о ней сказать не могла. Но мне надо было умиротворить Викторию.

– Ужасно. Полное отсутствие вкуса, – притворно согласилась я, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что нас никто не слышит.

– Достопочтенные леди Стэнли, – произнес лакей после казавшегося бесконечным подъема по лестнице, передавая нас другому, не менее ярко наряженному слуге.

Удивительно, как плохо все эти люди разбирались в титулах и иерархии. Ведь на свете могла существовать лишь одна леди Стэнли. Я ждала, когда Виктория вмешается и поправит его, но ее взгляд был сфокусирован на простирающемся перед нами зале. Я последовала ее примеру, и мои щеки зарделись от возбуждения.

Хоть зал и не был переполнен, он производил именно такое впечатление, видимо благодаря висящему в полумраке густому фиолетовому дыму. И всюду, куда ни кинь взгляд, стояли мужчины: высокие и низкие, худые и широкоплечие, в высоких шелковых цилиндрах, котелках и мягких фетровых шляпах.

Худощавый мужчина, одетый, как мне показалось, в шелковую пижаму, с трубкой в углу рта, встретился со мной взглядом и удивленно приподнял бровь, дружелюбно глядя на меня маленькими черными глазками. Он улыбнулся, и я, стараясь ответить ему тем же, попыталась изобразить улыбку.

Внезапно вспомнивший о нас Стэнли подошел к дверям, и, когда слуга объявил его имя, все мужчины в зале двинулись в его сторону. Он жал им руки, похлопывал по плечам и весело смеялся, а мы, как две куклы, стояли рядом, ожидая его распоряжений.

Когда взгляды мужчин переключились на нас, он, взяв меня под руку, представил всем, подавая, как изысканное блюдо на серебряном подносе. Прижимая губы к обтянутой перчаткой руке и мгновенно оценивая размер моей груди, они тут же переводили взгляды на Викторию. Глаза их удивленно расширялись, и они с завистью оглядывались на Стэнли, стоящему с гордо вздернутым подбородком и расправленными плечами.

Когда знакомство состоялось, мы с Викторией присоединились к группе женщин, в центре которой стояла напоминающая своей фигурой бочку матрона с сигаретой в зубах. Сердце мое затрепетало. Женщина курит! При всех! Но никому из окружающих, казалось, не было до этого никакого дела.

Матрона одарила нас с Викторией оценивающим взглядом.

– Этими красавицами могут быть только леди Стэнли и ее сестра, – произнесла она, протягивая мне облаченную в кружевную перчатку руку.

Я смотрела на эту руку, затаив дыхание. Он ожидает, что я пожму ее, как мужчина? Не зная, что предпринять, я лишь неловко прикоснулась к ее пальцам, и она, накрыв мою ладонь другой, держащей сигарету рукой, заглянула мне в глаза, словно желая прочесть все спрятанные там секреты.

– Уиффи, – представилась она и поправилась после короткой паузы: – Уинфрид.

Миссис Вильямсон, урожденная Хелмсли. Королева нью-йоркского света. Дочь американского посла, вышедшая замуж за богатейшего промышленника. Когда Виктория поведала мне эту информацию, я задумалась. Дочь политика, вышедшая замуж за потомка простого рабочего. Но теперь я поняла, что британская кастовая система здесь не работает, что недостаток родословной они компенсируют деньгами. Если человек из народа смог заработать столько денег, чтобы построить дом, в котором мы находились, ему нечего стыдиться. Он богаче самого короля, сказал как-то Стэнли об одном из них.

Уинфрид продолжала разглядывать меня, прищурив глаза. Я исподтишка посмотрела на ее шерстяное платье оливкового цвета. Видимо, она была настолько важной персоной, что портниха просто не осмелилась сказать ей, что ни фасон, ни ткань ей не подходят. Я видела это платье на фотографии, которую как-то показала мне Виктория. В нем была какая-то княгиня на открытии сезона русской оперы в Лондоне, и оно вызвало настоящий фурор своей заниженной талией и узкой юбкой.

– Мы не могли дождаться того момента, когда сможем познакомиться с вами, настоящими леди из Лондона. Надеемся, вы готовы ответить на наши вопросы о последних тенденциях моды. Никто из нас не был в Париже с лета прошлого года.

Все еще не отпуская меня, Уинфрид притянула к себе Викторию рукой, в которой она держала сигарету.

– Вы такие красавицы! Я никак не могу привыкнуть к тому, насколько вы похожи. Позвольте мне представить вас остальным женщинам. Только предупреждаю: вы должны следить за тем, что говорите, потому что все мы приходимся друг другу сестрами или кузинами.

– Или свояченицами, – вставила похожая на птицу рыжая дама.

– Ну уж нет, Жужу, вы не в счет.

Все, включая Викторию, засмеялись. Я попыталась присоединиться к общему хору, но смогла лишь слегка разомкнуть губы. Я чувствовала себя так, будто погружаюсь в пучину.

Уиффи принялась перечислять имена, звучащие скорее как собачьи клички: Гуппи, Чичи, Бесси, Лотти, Рини, Гого.

Когда она дошла до Барби и Бибы, я в удивлении подняла брови.

– Вообще-то они Барбара и Беатрис. Они кузины, но настолько неразлучны с детства, что мы зовем их «наши близняшки».

Барбара и Беатрис изучающе смотрели на нас маленькими черными глазками. Их действительно можно было принять за родных сестер, хотя их похожесть объяснялась больше подобием причесок, платьев и одинаково угрюмым выражением лица.

– У них даже какое-то время был свой собственный язык, правда, девочки? Поначалу это казалось забавным, но теперь они так привыкли к нему, что не могут от него избавиться. Мне кажется, они на другие имена теперь и не откликнутся.

«Близняшки» продолжали разглядывать нас с таким вниманием, словно старались запомнить все детали. Нет, эти женщины не были похожи ни на кого из тех, кого я знала прежде. Громкие, дерзкие, они специально привлекали к себе внимание, весело смеялись, пили, курили. Уинфрид взяла еще одну сигарету, и ее муж сам поднес ей горящую спичку. Выпустив в воздух длинную струю дыма, она продолжала говорить, сопровождая каждое сказанное слово постукиванием по зажатой между пальцами дымящейся сигарете.

Кто-то подал мне бокал, и я механически поднесла его к губам, скривившись от попавшей в рот приторно-сладкой жидкости. Свет в зале казался слишком ярким, воздух – слишком плотным, голоса – слишком громкими. Голова у меня кружилась, и я с трудом соображала, где нахожусь.

Замеченный мною ранее мужчина в пижаме подал Уинфрид какой-то знак, и она, обвив меня пухлой рукой, притянула к себе. Мужчина поднес к лицу какую-то коричневую коробку, и последовавшая за этим вспышка заставила меня заморгать.

– Джон Картер, – буркнула мне на ухо Уинфрид. – Раздел светской хроники «Нью-Йорк геральд трибюн». Дерьмо, конечно, но порой на него можно положиться.

Бросив взгляд на мое платье, мужчина сунул мне в руку визитную карточку.

– Моим читателям захочется узнать побольше об этом платье, леди Стэнли. Что вы можете о нем рассказать?

Откуда ни возьмись в руках у него появились записная книжка и карандаш. Облизав кончик карандаша, он устремил на меня пристальный взгляд. Проглотив застрявший в горле комок, я хотела взять Викторию за руку, но ее на привычном месте не оказалось.

Я отдавала себе отчет в том, что Уинфрид что-то говорит Джону Картеру от моего имени, но смысл ее слов до меня не доходил, потому что все мое внимание уходило на то, чтобы отыскать в этом ярко освещенном и в то же время полутемном зале Викторию.

Спустя некоторое время я заметила ее стоящей в сторонке с угрожающим видом. Прищурив глаза, она разглядывала меня, сжав губы в тонкую линию. Плавающий вокруг дым искажал ее образ, и на какое-то мгновение мне показалось, что она строит мне гримасы. В этот момент Уинфрид отвлекла меня, вынудив сказать Джону Картеру пару слов, а когда я снова посмотрела туда, где заметила Викторию, ее там уже не было.

В круговороте ярких цветов и громких звуков, не прислушиваясь ни к единому слову, я как-то умудрялась вовремя кивать и улыбаться, став в своем роде центром всеобщего внимания. Люди беспрерывно подходили ко мне, пожимали руку, оглядывали с головы до ног, будто я была какой-то диковинкой на выставке. Одна женщина даже оторвала себе на память бусину с моего платья. Их голоса были слишком резкими, слишком пронзительными, а бокал в моей руке наполнялся так часто, что я уже с трудом держалась на ногах.

Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, ко мне подошла Уинфрид, уверенно взяла под руку и повела на балкон, с которого открывался вид на улицу. Когда мы подошли к перилам, я поняла, что настал решающий момент, и в отчаянии посмотрела на закатное небо, проглядывающее в просветах между зданиями. За всю свою жизнь я не видела столько бетона, стали и стекла. Прищурившись, я вообразила, что вижу вдалеке шпиль Харевуда. Океан, по которому я приплыла сюда, может послужить и обратной дорогой. Это непременно случится. В этом я была уверена. Мне надо подружиться с Уинфрид, ее муж пожертвует деньги Стэнли, вся эта суета вокруг ипподрома закончится, и я смогу вернуться домой, если не в Харевуд, то по крайней мере в Англию.