Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 639)

Они предприняли еще несколько попыток. После каждой неудачной попытки П— снова пытался зафиксировать мое тело с помощью другой системы крепления, стараясь сгладить угол наклона моего тела, найти более надежную опору, облегчить мне боль, каким-то образом сделать невозможное возможным. Теперь я представляю себе его узлы, какими, наверное, красивыми они были, эти фирменные красивые узлы скалолаза, мастерски завязанные, элегантные и прочные. Но я их совершенно не помню. Я помню только, что приступы агонии повторялись снова и снова. Даже с такими красивыми узлами, как у П—, мои ноги были слишком туго зажаты, ничего не помогало, боль усиливалась, я все больше окоченевал и выбивался из сил.

Я понял, что меня покидает нечто существенное. Это было очень конкретное ощущение, такое же реальное, как эта книга. Это нечто покидало меня, и это был я сам, который уходил, поднимался, покидал реку, поднимался в ущелье, высоко в небо. Там, в выси, было необычайно спокойно. Там не было боли. Не было страха. Посмотрев вниз, я заметил спасателей, беспомощно сидевших на скале посреди реки, выше по течению от водопада, на котором под бурлящей речной водой виднелся цветной шлем. Я, конечно, знал, что это был я. Но это был и не я, потому что я парил в небе.

И с этими словами я внезапно осознал, что покидаю свое тело. Люди внизу теперь натягивали веревки, которые удерживали меня в воздухе, все еще живую марионетку, не давая мне упасть ничком и утонуть, но только до тех пор, пока мои силы не иссякли, моя голова не откинулась назад, и я не смог ее поднять, мой рот наполнился речной водой, и горло наполнилось водой, и мои легкие наполнились водой, и я утонул. Что-то уходило из меня, оставшегося далеко внизу, что больше уже не было мной. Происходило что-то, что уже произошло и будет происходить вечно.

И затем я резко погрузился в боль, в мучительную борьбу за то, чтобы держать голову под правильным углом. Я изо всех сил старался держать ее именно так. Я боролся за то, чтобы удержать себя. Так началась борьба между мной и моим телом. Но что-то внутри меня ломалось, я словно покидал свое тело, и с каждым разом возвращаться мне становилось все труднее.

Я воспользовался бременем существования, чтобы вернуться. Сокрушительное, карающее бремя жизни, невыносимая тяжесть реальности – я воспользовался всепоглощающей болью, которую каким-то образом оставил, чтобы она вернулась и прижала меня к мокрым черным камням, к ревущей стремнине, к острому, живому запаху насыщенного кислородом воздуха, чтобы попытаться не позволить тому, что не было мной и было мной, подняться и уйти. В этом была какая-то неизбежная легкость, а моя тяжесть, тяжесть всего мира и тяжесть моей боли казались уродливыми и глупыми по сравнению с ней. Оно все поднималось и поднималось, и почему бы этому, а вместе с ним и мне, не подняться? Легкость смерти казалась неопровержимым упреком этой тяжести.

Я старался не думать о маме и об отце. Я ощущал стыд, невыразимый стыд, как будто самим фактом своей смерти я совершил бы в отношении них акт некоего фундаментального, неизбежного предательства. Я поймал себя на том, что вызываю в памяти образ лица Дж—, чтобы оно стояло вместо воды перед моими глазами, хотя у нас с Дж— все было уже кончено, хотя на самом деле между нами было не так уж много чего, это милое лицо Дж— теперь стояло у меня перед глазами, словно вода, заливавшая мне лицо. Увидеть их, моих родителей, позвать маму было бы концом, и поэтому вместо этого я звал Дж— по имени, видел, как ее лицо заполняет небо, весь мир, и снова и снова звал Дж—, чтобы не позвать маму и не умереть. Позвать маму было бы так похоже на конец, что это был бы и впрямь конец, я не сомневался в этом тогда и уверен сейчас, спустя десятилетия, но я не мог признать, что это был конец, и я не мог позвать маму, и эта река, эти скалы… эта стремнина и узкие скалы вокруг нее должны были стать моей могилой.

И все же я знал, что это произойдет – и очень скоро.

От глухого рева вверху вода содрогнулась, и по мне пробежала волна дрожи. Я понял, что, должно быть, прямо над стремниной завис вертолет. Я знал, сам того не подозревая, что меня снимают для вечерних новостей. Или, возможно, П— сказал мне об этом. Глухой рев двигателя приблизился и удалился, а потом вернулся. Я и без того знал, что за историю они создают. Я уже видел такое слишком много раз. Очередная сенсация с печальным концом для вечерних новостей. Я не уверен, тогда ли именно я начал кричать, или это было невозможно, покуда я барахтался в воде. Думаю, я закричал или должен был закричать. Я был жутко испуган. Я боялся, что люди узнают об этом происшествии и станут думать обо мне хуже. Я был не тем, за которого мне хотелось, чтобы меня принимали, и даже не тем, за кого я сам себя выдавал. Я чувствовал, что на меня устремлены глаза всего мира, и в глазах этого мира я был перепуганным червяком, никем больше. Учитывая, что никто, кроме П—, не мог быть свидетелем моего унижения, странно, что меня это тогда волновало. Но я переживал. Возможно, мы никогда не перестаем переживать.

Когда река захлестнула мое тело, меня охватила паника. С детства я вылепил из себя, ребенка, абсурдный образ, который носил мое имя, но река все это смыла. Я был пустой ложью. То, что от меня осталось, было просто плотью. Я не был человеком. Я был испуганным животным, одиноко ожидающим смерти в капкане на человека. Я не мог себе представить, что могу умереть. Я не хотел умирать. Мне был двадцать один год. В двадцать один год ты что-то выбираешь для себя. Ты этим управляешь. Но я не контролировал ситуацию. Это смерть. Смерть выбрала меня. Меня мучило осознание того, что я умру таким образом, я прекрасно осознавал, что никогда больше не увижу людей, которых люблю, и что они никогда не увидят меня. Неправильность этой ситуации мучила меня, как будто я был за это в ответе. Теперь, после всех отчаянных усилий П—, я понял, что любая попытка освободиться была тщетной. Я не был храбрым или стойким человеком. Я поддался боли, которую пытался превозмочь. Река смыла с меня всякое достоинство. Страх поглотил меня. Это был страх, какого я никогда не испытывал, страх одновременно физический и духовный, опустошение, огромное, как вселенная, в которой я теперь исчезал. Река уносила меня прочь.

Силы П— были на исходе. Я чувствовал, что он слабеет, в его усилиях уже не ощущалось той грубой животной силы, как в его первых попытках меня спасти. Он, должно быть, находился на ранней стадии переохлаждения. Его первоначальный оптимизм по поводу того, что он сумеет меня освободить, сменился упрямым отказом сдаваться. Я почувствовал, как холодеет влажный воздух и темнеет вода. Свет покидал ущелье, и день сменялся вечерними сумерками. Я мог думать только о том, что скоро наступит ночь. Я хотел, чтобы это закончилось.

Я продолжал взмывать в небо, где ощущал себя в безопасности, не чувствуя боли и страха, и с каждым разом мне было все труднее вернуться обратно в свое измученное тело. Я предложил П—, чтобы его подтянули вверх по течению реки и чтобы потом он смог поплыть обратно и, нырнув под водопад, схватить меня за туловище и поволочь вперед с такой силой, чтобы сломать мне обе ноги. И когда у меня будут сломаны ноги, он, возможно, сумеет высвободить мое застрявшее в ловушке тело. Сначала он не понял, что я имел в виду. Он подумал, что я начал бредить. Возможно, моя придумка бы не сработала. Я даже не знаю, возможно ли это физически. Скорее всего, это была нелепая идея. Я лишь знаю, что это была единственная идея, единственная надежда, которая у меня оставалась. Времени в обрез. Мы были близки к концу, и нашей последней надеждой стала попытка вытащить мои ноги из ловушки. В конце концов, он признался, что не в силах ничего сделать. Вот тогда я ему это и сказал.

И только услышав свои слова, я понял, что это правда.

«Я умираю», – сказал я. Это были мои слова. Я не понимал, что происходит, пока не услышал, как я их произношу.

Я умирал.

Но, похоже, П— не воспринял всерьез того, что я сказал. Это очень странное чувство, когда ты начинаешь умирать, когда обнаруживаешь, что существуешь между двумя мирами, подвешенный между жизнью и смертью, и смерть бесконечно привлекательна, нежна, легка, и ты осознаешь, что что-то из тебя уходит.

«Я умираю», – повторил я еще раз.

И это было правдой. Во мне росла сила смерти, а сила жизни быстро убывала. То, что было мной, продолжало подниматься, и я больше не мог бороться ни с тяжестью реки, ни с этой тяжестью реальности, ни с этой растущей легкостью, которая уносила меня туда, где я не страдал. Каким-то образом до П— наконец-то дошло. И он снова исчез из воздушного кармана. Я понял, что он ушел, что он ничем не мог уже мне помочь – и, как бы он ни старался, это было выше его сил.

Я все еще видел Дж— и пытался удержать ее после того, как П— исчез, но потом и она тоже исчезла, и я очень долго оставался один, а дальше за стремниной, я знал, текла речка, которая довольно быстро расширялась и превращалась в большую реку, а затем в гавань, а затем в море. Я увидел реку во всей ее полноте и море во всей его бесконечности. Я хотел погрузиться в речной поток и слиться с морем. Это казалось необходимым, это казалось желанным. Это казалось надеждой, даже если на самом деле это было отчаянием. Я хотел, так или иначе, вернуться к реке и впасть в море. Я знал, что не могу оставаться там, где находился. Это было невыносимо. Еще одна секунда – это станет выше моих человеческих сил. Я ломался. Я разваливался на куски. Еще немного, и моего тела не станет. Я был готов вернуться в небо и в море.