Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 141)
Ее молодости и искренности сопротивляться было невозможно. Я стал раздеваться. Глория ничего не говорила, только смотрела и призывно улыбалась. Когда я лег в постель, она потянулась через меня, чтобы погасить лампу. Не в силах сдерживать себя, я схватил ее.
Потом, спустя продолжительное время, я лежал и рассматривал ночной столик, которым когда-то пользовалась Фиона. Из коридора проникал слабый свет, и в этом свете мне была видна книга по истории, которую Фиона так и не одолела дальше тридцатой страницы, ее расческа и аспирин. Вставая, она сразу начинала расчесывать волосы. Она делала это почти рефлексивно, даже полностью не проснувшись.
— Не засыпай, — попросила Глория.
— Напротив, у меня ни в одном глазу.
— Ты сейчас думаешь о жене… о детях.
— Детей здесь нет.
— Да я знаю, дурачок. Теперь, когда я работаю с твоей секретаршей, я знаю про тебя все.
— Так ты выведывала? — спросил я как можно серьезнее.
— Конечно. А разве не в этом смысл нашего учреждения?
— Да, но не друг о друге.
— Иногда и друг о друге, — подправила она меня.
— Да, иногда и друг о друге, — согласился я.
— Я хотела бы, чтобы ты мне доверял. Чтобы по-настоящему доверял.
— Зачем?
— Затем, что я люблю тебя, — промолвила Глория.
— Ты не можешь меня любить. Я тебе в отцы гожусь.
— Какое это имеет отношение к любви?
— У нас с тобой никогда ничего не будет. Ты и я…
У нас не получится ничего серьезного, Глория.
— Слушай, тебе очень не нравится это имя — Глория?
— Почему это?
— Потому что ты так его произносишь… В семье меня зовут Зу — сокращенное от Жужа.
— Так вот, Зу, я нормально отношусь к имени Глория.
Глория засмеялась, на мгновение прижала меня к себе, а потом склонила надо мной голову и, как бы в ярости, укусила меня за плечо. Потом она внезапно сделалась серьезной и, погладив голубое полосатое одеяло, спросила:
— А были с тобой в этой постели другие женщины? После того как жена ушла от тебя?
Я не стал отвечать.
— Глупый вопрос, я как-то не подумала.
— Да нет, все нормально. Что же мне, давать обет безбрачия на всю оставшуюся жизнь?
— Ты все еще любишь ее?
— Я скучаю по ней. Живешь с человеком, имеешь детей, они вырастают на ваших глазах. Совместные треволнения, переживания, вместе делили горести… Она часть моей жизни.
— Как ты думаешь, она вернется?
— Я думаю, это не лучшая тема для разговора. В конторе есть официальная бумага по поводу нее. Вопрос об исчезновении моей жены подпадает под компетенцию закона об охране государственной тайны.
— Бог с ней, с конторой, Бернард. Я говорю о тебе… — Последовала продолжительная пауза. — И обо мне.
— Она никогда не вернется. Такие люди не возвращаются.
— Я чувствую, ты негодуешь. Ты не опечален ее уходом, а негодуешь. Тебя трогает не политическая измена, а измена тебе. Вот что заставляет тебя так сильно переживать ее бегство.
— Ерунда, — отрезал я.
Глаза у меня привыкли к тусклому свету из коридора. Глория привстала, опершись на локоть, чтобы лучше видеть мое лицо. Одеяло сползло с ее плеч, я видел и угадывал ее наготу.
— Никакая не ерунда. Твоя жена убежала не потому, что читала «Капитал». Она, должно быть, работала вдвоем с глубоко законспирированным советским офицером. И длилось это многие годы. Тому дали задание, у них получился роман, он ее соблазнил. Не знаю, насколько искренними были их физические отношения, но твоя жена была соблазнена.
— Мысль романтичная, Зу, но эти вещи так не делаются.
— Женщина ориентируется на личностные связи, она не верит в абстракции, как это водится у мужчин.
— Ты позволила разыграться своему воображению, потому что данный конкретный советский агент — женщина. Но большинство шпионов — мужчины.
— Большинство шпионов — гомосексуалисты, — заявила Глория.
Возражать ей было трудно. Очень многие высокопоставленные деятели в западном обществе являются гомосексуалистами, скрытыми или активными. А КГБ в своей работе имеет возможность выявлять их, поддерживая обширные регулярные контакты в нашем обществе. Наши люди на Востоке лишены права свободно перемещаться, и их личные контакты крайне редки.
— Гомосексуалисты — это наиболее социально подвижные элементы западного общества, — произнес я.
— Неразборчивые, ты хочешь сказать. Одна ночь — с членом кабинета министров, другая — с техником из лаборатории. Ты это имел в виду?
— Именно это.
— Надеюсь, ты не считаешь меня неразборчивой, — спросила Глория, переключившись, по распространенной женской привычке, с общего разговора на личности.
— А ты не?..
— Только без колкостей, дорогой. — Она положила ладонь мне на лицо и спросила: — О чем ты думаешь?
Я вспомнил разговор Штиннеса с этим мрачным типом — Павлом Москвиным — в доме Бидермана на берегу океана. «Торопишься применить силу, когда нужно применить искусство соблазнить», — сказал тогда он. Я сам часто прибегал к подобному образу. Я объяснял Дики, что мы фактически не вербуем Штиннеса, а хотим перевести его в свои штаты. Вербовка — это только соблазнение, говорил я ему, а переход на нашу сторону — это вроде развода. Вербуя иностранца, рисуешь ему романтическое будущее. Но такого, как Штиннес, романтикой не купишь. Такой может клюнуть на обещание дома, автомобиля и приличного денежного содержания.
— Ни о чем, — ответил я.
— Ты вдруг иногда оказываешься далеко-далеко, — заметила Глория. — Как будто меня здесь и нет, будто я тебе больше не нужна.
— Прости. — Я обнял ее и притянул к себе. Кожа у нее была холодной, и она прижалась ко мне, желая согреться, а я натянул одеяло до самых глаз. Глория поцеловала меня.
— Ты здесь, и ты мне нужна, — прошептал я.
— Я люблю тебя, Бернард. Знаю, ты считаешь меня незрелой для этого, но я ужасно люблю тебя.
— Ты очень даже зрелая, — ответил я Глории, гладя ее.
— О да, — мечтательно промолвила она и тут же, словно торопясь поймать промелькнувшую мысль, спросила: — Ты не будешь прятать меня от своих детей?
— Нет, не буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Я умею обходиться с детьми.
— Ты и со взрослыми неплохо обходишься.
— О да, — согласилась она.
Глория лежала, крепко прижавшись ко мне, а я старался не заснуть как можно дольше, потому что боялся, что меня снова во сне посетит кошмар, которые мне снятся после смерти Маккензи, и я закричу и вскочу весь в поту, как это уже было со мной два-три раза до этого. Но внезапно я отключился. И ничто мне не снилось в эту ночь. Глория очень благотворно на меня воздействовала.