Лен Дейтон – Шпионский крючок (страница 7)

Гаскелл снова заговорил:

– Прекрасная машина. Темно-зеленый «мерседес». Сверкающий! Отполированный! Уж точно, кто-то ухаживает за ним. Никогда не видел, чтобы леди полировали машину, это им несвойственно.

– Куда она направилась, мистер Гаскелл?

– Я посоветовал стоянку у «Слона и Замка». – Он подошел к карте на стене, чтобы показать мне, где расположен «Слон и Замок». Гаскелл был крупным мужчиной и вышел в отставку в возрасте пятидесяти лет. Я мог только удивляться, почему он не пошел управлять каким-нибудь пабом. На прошлой неделе, когда я просил его выяснить расписание поездов до Портсмута, он признался мне – среди массы всякой прочей информации, – что с удовольствием занялся бы такой работой.

– Бог с ней, со стоянкой, мистер Гаскелл. Лучше скажите, где она собирается встретиться со мной.

– У «Сенди», – ответил он. – Вы, мол, должны хорошо знать это место, сказала она. – Гаскелл внимательно наблюдал за мной. Адрес нашей конторы широко известен благодаря неуемному интересу «журналистов-расследователей», но по-прежнему существовали строгие инструкции, предписывающие штатным работникам не слишком часто мелькать в местных барах, пивнушках или клубах, ибо там постоянно присутствуют разного рода соглядатаи, и профессионалы и любители.

– Я бы хотел, чтобы вы все это записали, – сказал я. – Никогда не слышал ни о чем подобном. Не знаете, что она имела в виду? Это кафе?

– Такого кафе я не знаю, – нахмурившись и втягивая воздух сквозь зубы, сказал Гаскелл. – Тут поблизости нет ничего с подобным названием. – И тут, что-то припомнив, просиял. – «Большой Генри»! Вот что она сказала: у «Большого Генри»!

– У «Большого Хенти», – поправил я его. – Это на Тауэр-Бридж-роуд, знаю.

Да, я знал, и сердце мое упало. Я более чем хорошо был знаком с тем типом информаторов, которые предпочитали встречаться со мной у «Большого Хенти»: нашептывая на ухо, они уже протягивали алчущие ладони. А я планировал провести вечер дома в одиночестве у камина, с бутылкой вина и книгой на коленях. Не лучше ли всего забыть о Люсинде, кого бы там она ни представляла, и отправиться прямиком домой, выбросив из головы эту историю. Вполне вероятно, я никогда больше не услышу о таинственной даме. Город был полон людьми, с которыми я встречался давным-давно и которые внезапно вспоминали обо мне, когда у них возникала потребность позаимствовать несколько фунтов из общественного кошелька в обмен на устаревшую и никому не нужную разведывательную информацию. Глянув на дверь, я перевел взгляд на Гаскелла.

– Если вы хотите, чтобы я вас сопровождал, мистер Сэмсон… – неожиданно сказал он, но его вопрос незаконченным повис в воздухе.

То есть Гаскелл предполагает, что в недалеком будущем меня ждет дело, для которого понадобится надежный помощник. И хочет сопутствовать мне в этих играх. Но он уже слишком стар для такого рода развлечений. Как, впрочем, и я сам.

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Гаскелл, – сказал я, – но скорее всего меня ждет не стычка, а довольно унылое времяпровождение.

– Как скажете, – ответил Гаскелл, не в силах скрыть разочарование.

Легкая нотка недоверия, скользнувшая было в его голосе, заставила меня принять решение: с этой историей надо кончать. Я не хотел выглядеть так, словно нервничаю. Черт побери! Почему у меня не хватает мужества не обращать внимания, что Гаскелл и все прочие думают обо мне?

Тауэр-Бридж-роуд – основная трасса в южной части Лондона, которая ведет к реке, точнее, к любопытному своим неоготическим стилем мосту, для многих иностранцев символизирующему столицу. Он расположен в Саутуорке. Отсюда пилигримы Чосера отправлялись в Кентербери. Парой столетий позже тут, на болотистых пустошах, был воздвигнут шекспировский «Глобус». В викторианском Лондоне эта торговая улочка с дюжиной ярко освещенных изнутри пабов, откуда доносились звуки шарманок, и допоздна слоняющимися уличными торговцами считалась одной из самых неприглядных по соседству с центром. Трущобы здесь соседствовали с задымленными корпусами заводов и мастерских, где в переполненных цехах из работников выжимали весь пот до капли. Чахлые скверики с чахлой растительностью придавали видимость благолепия в глазах обитавших в районе клерков и пузатых лавочников.

Теперь это запустение было окружено темнотой и тишиной. Нынешние владельцы магазинов, не в пример прежним, пораньше отсылают по домам своих служащих, уличные торговцы исчезли, в полупустых пабах продают ароматизированную воду, за что приходится платить высокие налоги, а предприятия превратились едва ли не в развалины. Типичный пример упадка, постигшего городской район из-за того, что молодое преуспевающее поколение обошло его вниманием.

В эпоху, предшествовавшую расцвету движения за равноправие женщин, джинсам и пицце, бильярдный зал «Большого Хенти» был оборудован «десятью столами классического размера, баром с лицензией на продажу алкоголя и горячих блюд» и считался афинской агорой для Саутуорка. За узкой дверью тянулась тускло освещенная лестница, которая вела в пещерообразный зал. В нем всегда давали добрый эль и толковую закуску.

Теперь, увы, вместо эля и закуски вам предлагают видеофильмы и возможность полюбоваться примитивно раскрашенными плакатами, на которых полуголые кинозвезды с бедра лупят из автоматов. Правда, в остальном «Большой Хенти» почти не изменился. Освещение то же самое, что осталось у меня в памяти, да и зал для игры в снукер[4] почти не потерял своего прежнего облика. Правда, бильярдные столы большей частью не заняты. Прямоугольники зеленого сукна напоминали большие аквариумы с застывшей гладью воды, в которой иногда стрелкой мелькала рыбка и снова исчезала.

Самого Большого Хенти тут, конечно, не было. Большой Хенти умер в 1905 году. Теперь залом командовал тощий бледнолицый тип лет сорока. Он же отвечал и за бар. Выбор был невелик: те, кто приходили сюда погонять шары в снукер, не испытывали пристрастия к изысканным составам коктейлей, которые бы не позволяли бармену отойти от стойки. У «Большого Хенти» вам могли предложить виски либо водку, крепкий эль, пиво «Гиннес» с тоником или же содовую воду для умеренных потребителей. К услугам проголодавшихся были горячие сандвичи, которые выходили из микроволновой печи мягкими и горячими, напоминая оплывшую от жара пластмассу.

– Добрый вечер, Бернард. Никак снег пошел? – Ну и память у него! В последний раз я был тут несколько лет назад. Бармен взял из пепельницы «Джонни Уокер» дымящуюся сигарету и, быстро затянувшись, тут же вернул ее в прежнее положение. Я помнил, как он непрерывно курит, поджигая одну сигарету от другой, но притом редко держит их в зубах дольше пары секунд. Как-то вечером, давным-давно, я притащил сюда Дики Крайера, чтобы организовать ему встречу с громогласным парнем, работавшим в восточногерманском посольстве. Она ни к чему не привела, но я запомнил, что Дики назвал бармена хранителем священного огня.

– Половинку «Гиннеса»… Сидней. – Его имя явилось мне результатом мгновенного отчаянного напряжения мысли. – Да, начал валить снег.

«Гиннес» тут был, конечно, бутылочный: не то место, куда стремятся знатоки стаута и портера, чтобы вкусить напиток, хранящийся в деревянных бочках. Но он наполнил стакан до краев, удержав шапку пены пальцем и давая тем самым понять, что знает местные обычаи, – над черным пивом образовалась шапка коричневой пены, как раз та, что надо.

– В задней комнате. – Он аккуратно вытряхнул из бутылки последние капли и не глядя отодвинул ее. – Ваш приятель. В задней комнате. Дверь за четвертым столом.

Подняв стакан с пивом, я сделал глоток. Затем медленно повернулся взглянуть на помещение. Из года в год задняя комната у «Большого Хенти» давала приют многим беглецам. Власти терпимо относились к ее существованию. Следователи из полицейского участка на Боро-стрит считали, что тут удобно встречаться с информаторами. Я пересек помещение. Вне конусов света, падавших из-под колпаков ламп на столы для снукера, в комнате стоял полумрак. Зрители, которых было не так много в этот вечер, сидели на лавках у стен, смутно серея лицами, а их темные одеяния вообще были неразличимы.

Неторопливым шагом и останавливаясь, чтобы оценить точность очередного удара, я со своим пивом добрался до четвертого стола. Один из игроков, человек в обычном для этого места костюме, состоявшем из темных брюк, белой рубашки с распахнутым воротом и расстегнутого жилета, послал шар от борта в угол и равнодушно взглянул, как я, открыв дверь с надписью «Для персонала», скрылся за ней.

Здесь пахло мылом и карболкой. Помещение представляло собой небольшую кладовку, через маленькое оконце которой, если отдернуть грязную занавеску, можно было наблюдать за залом для снукера. На другой стенке еще одно окно, побольше, из него открывался вид на Тауэр-Бридж-роуд. С улицы доносилось шуршание машин, пробиравшихся сквозь слякоть и заносы.

– Бернард, – то был женский голос. – А я уже думала, ты не придешь.

Пытаясь разглядеть в тусклом свете собеседницу, я сел на скамью.

– Синди! – выдохнул я. – Боже милостивый, Синди!

– Ты и забыл о моем существовании.

– Конечно нет. – Я всего лишь запамятовал, что полное имя Синди Приттимен было Люсинда и что она вернула себе девичью фамилию. – Могу ли я заказать тебе выпить?